Воробьев «сумел найти ключик» ко всем раненым. Перепробовал разные средства, чтобы помочь Мересьеву преодолеть тревогу и подавленность. Это он показал Алексею иллюстрированный журнал времен Первой мировой войны со статьей о летчике Карповиче, который потерял ногу, но продолжал летать.
«– Прочел? – хитровато спросил Комиссар. (Алексей молчал, все еще бегая глазами по строчкам.) – Ну, что скажешь?
– Но у него не было только ступни.
– А ты же советский человек.
– Он летал на «фармане». Разве это самолет? Это этажерка. На нем чего не летать? Там такое управление, что ни ловкости, ни быстроты не надо.
– Но ты же советский человек! – настаивал Комиссар.
– Советский человек, – машинально повторил Алексей, все еще не отрывая глаз от заметки, потом бледное лицо его осветилось каким-то внутренним румянцем, и он обвел всех изумленно-радостным взглядом».
Алексей Мересьев в свою очередь начинает приглядываться к Комиссару, старается понять, «откуда у него столько энергии, бодрости, жизнерадостности». Почему хочется всегда и во всем следовать ему?
«В день похорон Воробьева один из раненых сказал:
– Настоящего человека хоронят… Большевика хоронят.
И Мересьев запомнил это: настоящего человека. Лучше, пожалуй, и не назовешь Комиссара. И очень захотелось Алексею стать настоящим человеком, таким же, как тот, кого сейчас увезли в последний путь».
Борис Полевой выполнил свою писательскую задачу – изобразил почти идеального советского человека, с которого нужно брать пример. «Повесть о настоящем человеке» стала хрестоматийной. Ее изучали в школе, сам автор был награжден Сталинской премией. Книга была переведена на десятки иностранных языков.
С позиции сегодняшнего дня книга воспринимается уже по-другому. Если отбросить в сторону излишний пафос, заезженные советские штампы, то останется главное – восхищение твердостью духа летчика Мересьева, его верности воинскому долгу, желанию служить Родине.
Такие понятия были свойственны не только советской эпохе. Вспомним летчика Юрия Гильшера. После его смерти новый командир авиаотряда поручик Макиенок издал приказ:
«…командир отряда, военный летчик корнет Гильшер вылетел для преследования эскадрильи противника из 8 самолетов, направляющихся на Тарнополь. Вступив в бой, несмотря на значительный перевес противника, доблестный командир отряда был сбит, будучи атакован несколькими неприятельскими самолетами сразу.
В лице корнета Гильшера отряд теряет второго Командира, свято, идейно и героически исполнявшего свой долг перед Отечеством.
Да послужит всем боевым орлам этот святой, геройский подвиг военного летчика корнета Гильшера как пример безграничной преданности Родине и безупречного святого выполнения своего долга».
Рядом с Василием Петровым не было оптимиста комиссара Воробьева, который бы «подобрал к нему ключик», помог вернуть смысл жизни. Первые полтора месяца в московском госпитале были ужасными. Петрова мучили сильные боли. Он кричал до тех пор, пока силы не покидали его. Позже, когда боли поутихли и Василий осознал весь трагизм своего положения, ему казалось, что жизнь потеряла всякий смысл. Чтобы заглушить душевные страдания, Петров много курил, иногда до ста папирос в день. В те дни он находился в такой глубокой депрессии, что не хотел никого видеть рядом.
Петров лежал в дальней маленькой палате, и к нему входили лишь при крайней необходимости. На вопросы врачей отвечал коротко, неохотно. А тех, кто пытался его «развлечь», он угрюмо обрывал на полуслове и отворачивался к окну. Все видели, что Василия Петрова одолевают приступы мрачной тоски, безнадежности, но как ему помочь – никто не знал.
«Что произошло? Почему судьба так жестока ко мне?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Он вновь и вновь, до мельчайших подробностей, прокручивал в памяти тот день, когда произошла трагедия. Конечно, можно было спрятаться, отсидеться в блиндаже. Но что подумали бы о нем сослуживцы, те, кто видел в нем отважного воина?
Вернувшись из небытия, Петров оказался перед стеной, и не было никаких сил, желания ее преодолеть. Если бы он не был забинтован, то нашел бы способ, как прервать свою жизнь. Однажды, улучив момент, когда в палате никого не было, сполз с постели, подошел к окну, которое было приоткрыто. Это был шестой этаж. Василий посмотрел вниз, на асфальтовую дорогу. Если удастся выпрыгнуть, то сразу закончатся все его мучения. Но не случилось! Вошедшая в палату медсестра успела схватить Петрова за рубашку.
Однако Василий не смирился с неудачей. Он долго просил врачей принести ему какую-нибудь отраву, чтобы выпить ее и не проснуться. Однажды ему дали такую таблетку. Она лежала на тумбочке. Можно было губами взять ее в рот. Петров долго смотрел на нее и не решался проглотить. Не оттого, что он вдруг испугался смерти. О ней Петров мечтал как о величайшей награде. Но что-то удерживало его.
Потом он скажет, что удержало его сознание того, что скажут о нем окружающие люди, боевые товарищи. «Петров обманщик! Он сдался перед врагом, капитулировал! Говорил, что сильный! На самом деле – он слаб…»
Однажды госпитальный врач – пожилой мужчина с усталым лицом – зашел в палату к Петрову.
– Вы остались живы, – пытался он утешить раненого. – Можно сказать, вам повезло…
– Говорите, повезло! А на что мне нужна жизнь? Без рук! – послышалось в ответ. – Лучше бы осколок в сердце – и конец мучениям!
– Милый мой! У меня тоже бывают дурные мысли, – сказал врач. – Я мучаюсь, что плохо делаю свою работу, что не мог спасти того или иного раненого воина. Меня постоянно тревожит, что я не все сделал для своей Родины. А вы сделали все! Вы счастливый человек!
– Нашли счастливчика! – невесело усмехнулся Петров. – Вы ошиблись адресом, доктор…
– Нет, не ошибся! Сейчас я вам сообщу радостную новость. Сегодня по радио передали, что вам присвоили высокое звание Героя Советского Союза. Вот пришел вас поздравить. Вы свой воинский долг выполнили, и Родина вас не забыла…
Петрову и раньше говорили, что у него долг перед Родиной. Но о каком долге идет речь? Если бы он по своей слабости сдался в плен – хотя обязан был сражаться до последнего, – тогда можно было бы говорить о долге.
И, кроме того, что такое Родина? Начинается она не с ручейка, как поется в песне. Для славянина это место его рождения. И сознание сопричастности к тому, что было до него, ощущение неразрывной связи с отцами, дедами, прадедами, со всем прошлым. Петров говорил, что память предков дорога для него. И он поступал так, как поступали бы они на его месте. Он рожден на своей земле и никуда не мог от нее уйти. Это его Отечество!
Как-то Василия Петрова посетил начальник штаба полка майор Кулемин. Специально приехал, чтобы повидать, передать ему боевой привет от сослуживцев. Когда прощались, как бы невзначай сказал:
– Василий Степанович, не пора ли возвращаться домой? Вижу, вы уже на ногах. Вас полк ждет.
– Ждет? – удивился Петров.
– Да, ждет. Все надеются, что вы снова примете полк. И командир бригады так считает и просит передать вам это. Выходит, дело за вами.
– По-вашему, я смогу еще воевать? Без рук…
– Не одними же руками воюют… Я тут вам письма от наших артиллеристов привез…
Кулемин вытащил из командирской сумки увесистый пакет:
– Адъютант вам поможет…
Петров не знал, что это только начало. Писем в госпиталь стало приходить все больше и больше. Ответить на все было физически невозможно. И все же он старался по возможности писать ответы, диктуя их своему адъютанту. Позже ему захотелось вести переписку самостоятельно. Он придумал пристроить ручку на резинке, брать ее в рот и писать, двигаясь всем корпусом. Ежедневно трудился по 14–16 часов. Вначале он научился писать свою фамилию, затем – воинское звание.
И через три-четыре месяца неустанных тренировок мог похвастаться первыми результатами. Дальше – больше. Петров смастерил приспособление со специальным зажимом для карандаша и ручки, который прикреплял к плечу. В мирное время он сам написал диссертацию и мемуары. А это сотни, тысячи страниц рукописного текста. Научился еще кое-чему: подхватывать плечом телефонную трубку, пить воду через соломинку. Тогда он понял смысл выражения о спасательной соломинке, за которую хватаются утопающие.
Петров не любил высокопарных слов, не терпел, когда его восхваляли. Свои действия он объяснял так:
«Мои поступки, все то, что я предпринимал с момента подъема и до отбоя, неразрывно связано с тем, что я делал вчера, позавчера. В дни войны они были неотделимы от того, чем я занимался, будучи курсантом, а прежде – школьником.
Я не однажды выходил из окружения, когда другие в первый, пятый или десятый день отказывались идти дальше. Меня побуждала не надуманная невеждами ненависть к врагу и не мысль о светлом будущем. Я говорил себе: «Ты сделал это вчера и должен сделать сегодня. Иначе ты будешь не тем, кем являешься».
И вот когда я в таком состоянии оказался в госпитале и меня заключила в свои объятия смерть, я, прежде чем на что-то решиться, подумал, что моя капитуляция будет выглядеть коварной и низкой».
Петров говорит, что мысль о том, чтобы вернуться на фронт, пришла не ему, а его сослуживцам. Кто-то написал об этом письмо – оно потом облетело все орудийные расчеты, а их в полку было более ста. И тогда ему стали писать все: и те, кто его знал, и те, кто никогда не видел.
«Личный состав иптаповских частей и подразделений отличался сплоченностью и духом воинского товарищества, – позже напишет Василий Петров, – тем именно духом, который выражал во все времена национальную особенность наших воинов. Под огнем ли, в медсанбате, на фронтовой дороге противотанкист обращался к незнакомому воину с черной нашивкой на рукаве, как к товарищу, и неизменно находил отклик. Мне нет нужды призывать в свидетели кого бы то ни было. Среди иптаповцев возникла мысль о моем возвращении на поле боя. Они – противотанкисты – сохранили для меня место в своем строю и в сердцах, не занятое никем все время, сколь