— Звичайно пасічник! Я ось, наприклад, про себе скажу: кожну весну бджолиними укусами цироз печінки лікую, а Натаничу ревматизм в ногах видаляю. Справедлива тваринна моя бджола!
— Будь она проклята, твоя справедливая животная! Может быть, и правда она лучше козы или коровы, потому что медом доится. Но вот жало у неё… Били меня, Кузьма, по-всякому: и крапивой в детстве драли, и бабы ревнивые космы мне выдирали, и любовники ревнивые морду сворачивали, но этакого изгальства в жизни не испытывала!
— Не можна їй без жала! Светлячок! Зброя це её!
— Лучше бы приласкал, чем запугивать… — резко сменила тон бывшая балерина. Затем встала перед Кузьмой на колени, прислонилась лицом к его ширинке.
— Ти що придумала?
— А сейчас сам увидишь, пчеловод неугомонный…
Лана Дмитрина ловким движением левой руки оттянула молнию брюк, правой расстегнула её.
— Раптом хто увійде! — шугался дед Кузьма, обнимаясь с дымарём.
— Ну, хватит уже стрематься, пчеловодушка мой…
Ремень и пуговица на брюках были расстегнуты еще быстрее молнии, и Кузьма уже стоял посреди сарая со спущенными штанами в заношенных трусах. И училка физры, жена директора школы, бывшая балерина в одном лице начала делать именно то, что вы сейчас и подумали…
И делала она это настолько увлеченно, что Кузьма моментально забыл и о нежданных посетителях его сарая, и о пчелах, и вообще обо всем на свете. Создавалось впечатление, что Лана Дмитрина поклонялась этому занятию и, собственно, самому мужскому члену. Причем в её поклонении не было ничего постыдного или предосудительного — настолько естественно она относилась к минету. Девиз Верходуровой был таков: «В момент, когда я делаю минет, мы оба оказываемся почетными рабами члена! Только я при этом еще и его госпожа, и только я контролирую, сколько удовольствия ты получишь!»
Экспрессивные ласки физручки возымели ожидаемый эффект, и стремительно приблизилась точка невозврата. Кузьма прижался к Лане Дмитрине и в исступлении застонал. Верходурова ответила ему не менее громкими и томными стонами.
— О-о-о! Божа мати! Як же добре-е! — завыл Кузьма и кончил…
Не прошло и минуты, как в соседнем дворе послышался голос старой бабки: «Молодёш совсим ополоумела! Ужо среди бела дня стонуть, як кобели недобитыя!»
«Що за дела? Жинка страшна, як ядерна війна, а коханка ще страшніша…» — думал Кузьма, глядя мутным взглядом единственного выпученного глаза на облизывающуюся подобно толстому коту Лану Дмитрину.
Но это было год назад, а теперь выскочившая из кустов смородины Лана Дмитрина недолго думая плюхнулась рядом с Генкой и запела:
Говорят, жена — красотка
Только в Сочи не зовут!
У неё круиз недолгий:
Из коровника — на пруд.
— Хрюня-Светуня, откуда ти цих дебильних частивок набрала? — возмутилась Вика. — Хватит вже, дай людям поспилкуватися!
— Пообщаются ещё, до отрыжки, — послышался чей-то женский голос с другого конца стола.
Дед Кузьма уже заботился о своей супруге, смачивал травмированную спину водой, приговаривая:
— Схлинет опухлина. Давай-кось ми ще холодненькой водичкой и юшки и шию змочим… Тож не шкідливо, тож божьи угодницы тебя помітили…
— Тётя Света, здрасьте! — обнимая прокуроршу, приветствовал Вахлон, — Вам от мамы привет огромадный!
— Спасибо, племянничек! Располагайся давай. М-м-м, паскуды… — прокурорша стонала и поносила «божьих угодниц» блатной бранью. Беспокойство и чрезмерное внимание неугомонного Кузьмы злили ещё больше. При мысли, что это развлечение мужа в виде дурацкой пасеки на задворках сарая обходится ей в круглую копеечку, и то, что она может быть вновь не раз искусана, Ромакова приходила в ярость.
Народ искренне матерился, не было предела их возмущению! Особенно одна бабуля, получившая жало в бровь, так прохаживалась по «матери», что даже некоторые закоренелые знатоки красных словцов удивленно пооткрывали свои рты.
— Православныя! — успокаивал всех матершинников отец Григорий, — Мат это хула на приснодевство пресвятой Богородицы! А разве православный может хулить Богородицу?! Это не что иное, как призвание ада! Опомнитесь!
— Батюшка, что ты еще, ей Богу, несешь? — возмутился участковый, в лексиконе которого каждым третьим словом был мат. — При чем здесь Богородица?
— Ох, урядник! В нецензурной брани нет ни грамма любви! А Бог наш, наша Богородица — и есть само воплощение любви!
— Какая тут, к ебеням, любовь?! — вклинился в диалог подвыпивший мужичок, недавно потерявший брата и сына. — У нас война вовсю!
— Устами нечестивых разрушается град, а устами праведных возвышается… — тихо добавил священник и надолго умолк.
Наконец пчёлы разлетелись, люд «опомнился», практически перестал материться, и к праздничному столу возвратилось прежнее радостное настроение.
— А, чо, Ванёк… То есть Вахлон, в натуре классный подарок! — опомнился от шока Генка. — Мы бы здесь до такого никогда б не додумались! Слушай! А ведь у тебя раньше волосы были по плечи! Чего оболванился-то?
— Пацан должен быть либо почти лысым, либо длинноволосым, а что-то между — это петушня какая-то!
— Факт, братан! Не мужское это дело — о красоте своей заботиться! Разве что о красоте своего оружия или коня! Ну, а ты теперь прямо лысый ёжик! Остограмься с дороги-то!
Вахлон охотно принял предложение брата, запрокинул стакашку, смачно откусил полбока у аргентинского яблока. Сладкий сок обдал ему нёбо, брызнул на губы, на пальцы, державшие большое зеленое яблоко. М-м-м…
«Хорошо-то как! Не зря трясся целые сутки! Сейчас наемся, напьюсь и с какой-нить хохлушечкой „поженюсь“ на пару ночей, хмы!»
Участковый Ябунин, сидевший напротив главы горсовета, вытянул по-гусиному шею и тихо спросил главу под общий шумок:
— А вы не боитесь, шо когда правильная власть вернётся, то она «отблагодарит» вас за сотрудничество с ополченцами?
— А сам-то ты не боишься? — самоуверенно ответил вопросом на вопрос красивый мужчина в костюме.
— Если честно, то меня настораживают обещания Киева.
— Это какие же?
— Говорят, что все должностные лица, тем или иным образом способствовавшие «террористам и сепаратистами», потеряют свои должности и будут сурово наказаны, — уже перейдя на шепот, вещал Ябунин.
— Ты, Иван Геныч, так уж сильно не переживай, тебя-то точно никто не накажет и не лишит должности. Почему-то я в этом уверен на все сто процентов!
Гости снова расселись по прежним местам, и всё пошло своим чередом, пока калитка не отворилась и во двор не зашли незнакомцы.
— Здравствуйте, люди добрые! — вкрадчиво начал свою речь Олежа Валерич, из-за плеча которого выглядывал «нестриженный пудель».
— Здоровеньки булы! — поприветствовал их Кузьма, — Хто ви таки будете и звидки до нас подарували?
— Мы корреспонденты из Донецка. Прибыли для освещения событий в вашем городе, — пояснил Олежа Валерич, демонстрируя журналистское удостоверение, и сфотографировал молодожёнов. — Не против будете, если мы присоединимся к вашему столу?
— Конечно! Проходите, сидайте! — подоспела Степанида Владимировна со стульями.
Гости оживились и, хотя все еще помнили о настоятельной просьбе деда Кузьмы и его жены прокурорши — не обсуждать за свадебным столом политику и войну, каждому хотелось высказаться, каждому хотелось поделиться наболевшим с «донецкими корреспондентами». И посыпались реплики с разных концов стола: «Эти фашисты обстреляли позавчера похоронную процессию», «Украинська армия на межи розвалу», «Каратели в тотальном окружении», «Украину ждет реституция, а Львов возможно станет Лембергом», «Гирши часи ще не настали — в США є план»…
Участковый инспектор Ябунин внимательно рассматривал «донецких корреспондентов». Особенно странным ему показался смуглый «нестриженный пудель» в белой футболке, плотно облегавшей его рельефный торс. При высоком росте он был так широк в груди и в плечах, что тянул на сто двадцать килограмм. Но при этом был подвижен и ловок: лихо уселся на стуле, перекинув в мгновение ока ногу через спинку, быстро и четко накладывал закуску, наливал горилку, оценивающе резво рассматривал гостей. В плотно сжатой линии приподнятого в уголках рта чувствовались одновременно и веселость, и воля.
Директор Огрызко тоже сконцентрировал своё внимание на незнакомцах.
«Ну и журналист, ну и корреспондент, — думал Изиль Лелюдович, — прямо атлет с необыкновенно объёмной даже для борцов-профессионалов грудью и эдаким классически отработанным телом, кажись, весь сплетен из одних только мускулов и сухожилий. Тебе, твою мать, не статьи писать, а в боях без правил выступать!»
Оценив господина корреспондента постарше, представившегося просто «Олежа», что было странно для его возраста, директор школы сделал вывод: «С этим жеманным Олежей всё ясно — латентный педераст!»
— Вы, господа корреспонденты, в своих журналах напишите, что город наш изначально назывался Цеславинск, — информировал бровястый Изиль Лелюдович, — и жили здесь тогда смелые и непокорные люди, а уже потом начались войны и сражения. Когда Екатерина II приказала расформировать Запорожскую Сечь и в 1775 году усмирили запорожских казаков и создали Новороссию, тогда, после неоднократных побед, и присвоили имя Бейцславинск, ну а по приходу власти советской, когда казачков непокорных повыселяли да поперебили, стали наш город называть Безславинск, — здесь он повернулся к участковому Ябунину и совсем тихо сказал: — Не нравятся мне эти двое…
— Мне тоже, — согласился милиционер, — один бугай здоровущий, прямо медведь-бодун, а второй петух дырявый — странные журналюги…
— Хоть Цеславинск, хоть Безславинск, главное, шобы Киев перестал бомбить Донбасс, и пусть не будет войны! — выкрикнула женщина в черном платке, носившая траур по погибшему недавно мужу. Она пришла на свадьбу, чтобы напиться и забыться в общей гулянке.
— Вы, уважаемый директор, я вижу, один из немногих, с кем есть о чем поговорить, — лицемерил Олежа Валерич, хитровато сощурившись. Он элегантно откинулся назад, ка