к бы разглядывая собеседника от сандалий, надетых на носки, до длинных седых волос.
— Завтра же приду к вам в школу, чтобы взять индивидуальное интервью! — сказал он.
Во всем облике нового своего знакомого Изиль Лелюдович сразу же почувствовал пытливый ум, неукротимую энергию и расчетливость в каждом слове и движении. Через полчаса директор Огрызко забыл об окружающих его людях и веселье и тихо говорил о самом главном — о войне, о России, об Америке и Европе. О продавшихся украинцах, отрабатывающих свои тридцать серебряников перед пришедшей к власти «хунтой» Яценюка—Турчинова и неонацистами из «Правого сектора».
— Внимание! Хватит уже про войну! Первый тост по обычаю за… — взяв на себя обязанности тамады, начала Лана Дмитрина, но её прервал Рыжий жох,
— Во! Гляньте! Чучело огородное идёт!
У калитки появился МарТин в сопровождении своего Дэд-Натана. На МарТине был свадебный, сильно изъеденный молью полосатый костюм Натаныча. Не совсем ясна международная традиция — годами беречь свои свадебные наряды, изредка доставая их из шкафа или сундука, любоваться и даже примерять их перед зеркалом, если они остаются впору… Вот и веселый костюм Натаныча, состоящий из расклешенных брюк и пиджака с большим треугольным воротником, явно великоватый для МарТина, не был исключением. Превратившись в некий раритет, он провисел на вешалке более сорока лет!
Сам Натаныч постарался вырядиться «элегантно», по-жигански, что ли, правда, у него это не очень получилось. Опираясь на батожок (ревматизм суставов не давал покоя), поджарый, с кепкой-хулиганкой на макушке, в цветастой рубашке с короткими рукавами, в синих спортивных штанах с тремя полосками по бокам и в мягких шевровых сапогах, он выглядел несуразно. МарТин держал в руках большую, как он её сам называл — весёлую — метлу, к хворостинкам которой он приклеил много разноцветных бантиков и цветочков, вырезанных из бумаги. Выглядело это крайне трогательно.
— У монгола зовсим крыша поехала… — констатировала Вика.
— Только все пчелы разлетелись, и они нарисовались, хрен сотрёшь, — с досадой в голосе заявила Людон, прикладывая к опухшей шее мокрое полотенце, — Эти жиды знают, когда трэбо приходить.
— А его-то нафига позвали?! — поинтересовалась прокурорша Ромакова. — Да еще дед этот его, алконафт-гинпотизёр! У маво сына свадьба здесь, а не одесские маски-шоу!
— Да ладно тоби! — успокоил Кузьма, окурив на всякий случай МарТина с Натанычем. — Вспомни нашу свадьбу! Юродивых всегда на праздники звали.
— Да прекратите вы уже! — не стерпел Шарип Ахмедович, — Что набросились на людей? Чем они вас-то хуже?
— Это я позвала, — заявила Анна. — Он будет все на видеокамеру снимать! Понятно? И не обижайте его и его деда! МарТин, иди сюда!
— Только рядом з нами йэтих чучел не сажайте! — взмолилась травмированная невеста и, злобно глянув на Шарипа Ахмедовича, подумала: «Йшов би ти краще зі своїми Кадыровскями чеченцями на барикади воювати, а не всяких тут чучел захищати!»
Словно прочитав мысленное послание Вики, учитель английского ответил ей взглядом, означавшим: «Тут и без меня чеченский спецназ может объявиться на каждом клочке земли, а я свою работу в другом деле вижу».
Натаныч протянул подарочный конверт с деньгами жениху:
— Эх, Гена, всё что нам даётся даром, лучше-таки брать деньгами.
Генка заглянул в конверт, радостно улыбнулся и передал его Вике. Та, в свою очередь, тоже посмотрела на содержимое конверта и быстренько, свернув его пополам, засунула в бюстгальтер.
Кстати, деньги, собранные Натанычем для подарка, были сняты не с Ощадбанковской карточки бабы Зои: на тот момент в Безславинске были закрыты все банки и ювелирные магазины — «до урегулирования ситуации», да и мародеры бесчинствовали, грабили всё что ни попадя. Натанычу пришлось обойти не один двор с просьбой одолжить хоть сколько-нибудь, дабы не упасть в грязь лицом перед молодоженами. Вот такой был человек Натаныч.
— А чо? Пусть кино снимает, заодно деньжат сэкономим. Сколько нам в ЗАГСе за съёмку предлагали? — напряг память Генка, — Три косаря?
МарТин с широкой улыбкой на лице подошел к молодоженам, вручил метлу жениху и сказал по-английски:
— May every day of your life together be worse than the next!
На лицах многих присутствующих появилась большая печать непонимания.
— Слышь, Вахлон, а ты не понял, чо он проболакал щас? — спросил Генка.
— Ммм… Тугева форева! — недолго думая выдал Вахлон и опрокинул рюмку.
— Вообще-то, он пожелал: пусть каждый день вашей совместной жизни будет хуже, чем следующий, — перевела Анна, которую тут же заметил Вахлон. Тонкая, гибкая, разряженная по-журнальному, русая, она не походила ни на одну из рыжих «толстопятых» безславинских девок. Большие разноцветные глаза, обрамленные длинными черными ресницами. Взглянет — и, кажется, брызнут из них голубые и зеленые лучи. Он не мог отвести взгляда. И в его хитрых глазах читалось: «Тебя-то, хохлушечка, я сегодня и отымею»!
Анна тоже заметила его и не удержалась от улыбки, ещё больше подзадорив Вахлона.
Отложив в сторону аудиоаппаратуры дымарь, Кузьма налил себе самогонки и поинтересовался:
— Чогось я не зрозумів в натурі. Ти, МарТын, моєму синуле, що там побажав-то?
— Кузьма, от вашей пошлости со мной оргазм случится! Шо бы мне такое пожелали на свадьбе, то сейчас я бы загорал на Майяме! — не сдержался Натаныч, выбирая себе место поудобнее.
— А ты, швондер психический, воще пей вон и помалкивай! — грубила Степанида Владимировна.
— Шо за манэры? Мадам, ви где воспитывались? И, кстати: «Из праха создан сын человеческий, и в прах он обратится». Отчего же, в таком случае, нам-таки не пить в промежутке? — спокойно ретировался Натаныч и, увидев участкового, поздоровался:
— Доброго вам дня, Ван Геныч! Шо свеженького в уголовном кодэксэ?
Тот лишь кивнул в ответ, скорчив недовольную рожу.
— Да нормуль всё! Спасибо тебе, монгол. Давай свой веник и иди, садись вон туда со своим дедом, — распоряжался Генка на правах виновника сего торжества. — Мы тебя не обидим. Натаныч, веди своего монгола туда вон…
У забора в темном месте
Раз лишили бабку чести.
Каждый вечер у забора
Бабка ждет теперь повтора,
— заливалась Лана Дмитрина.
— Короче, подарок лично от меня такой… — неожиданно громко прервал всех Изиль Лелюдович.
— За молодых!!! Горько!!! — не дав директору Огрызко презентовать подарок, крикнул Вахлон, выпил и стал дирижировать, призывая гостей присоединиться к его традиционному тосту. Призыв сработал, и все хором подхватили «Горько! Горько! Горько!».
Кузьма захмелел от горилки, от радости, переполнявшей отцовское его сердце. Нарядный, в новеньком бежевом английском пиджаке поверх праздничной украинской рубахи-косоворотки, в наутюженных кофейных брюках и крокодиловых ботинках «инспектор» — подарок жены на пятидесятилетие — он тоже был красив сегодня. И кричал вместе со всеми «Гірко! Гірко! Гірко!»
Молодые сцепились в объятиях, МарТин включил видеокамеру, а Рыжий жох взорвал петарду. Грохот от взрыва принёс неожиданный эффект: Вика укусила Генку за язык, да так сильно, что тот подпрыгнул стрекозлом и завыл белугой, а прокурорша Степанида Владимировна поперхнулась горилкой, и Кузьма принялся стучать ей по спине. Начался всеобщий переполох. Первыми под стол кинулись «донецкие корреспонденты», кто-то закричал: «Нацгвардия атакует!», «Караул!», «Мама!», «Бандеровцы!», «Тикай!»
— Та хватит вам паникувати! Це Рудий жох петарду висадив! — утихомиривала народ Вика. На пороге особняка появилась удивленная морда Айдара. «Что они здесь вытворяют?! Не дадут спокойно покемарить на любимом диване…» — подумал дог и улегся на прежнее место у ступенек, чтобы не пропустить очередного значимого события.
Наконец разобрались, что к чему, выдохнули, расселись по местам и продолжили свой местечковый «Пир во время чумы».
— Внимание! — не мог угомониться директор школы и грозно продолжил: — Вот лично мой подарок! Получите!
На этот раз все притихли, и он вручил Генке красиво упакованный свёрток. Жених принялся разворачивать с веселыми словами:
— Тяжеленькое что-то. Золотой слиток, поди?
— Почти угадал! — съехидничал Изиль Лелюдович.
У Гены в руках оказался обычный кирпич с надписью «Дорогой мой бывший ученик Гена и дорогая Вика, с Бракосочетанием!», с другого бока было сказано: «Первый кирпич семейного счастья, в фундамент ячейки общества». Генка в недоумении брякнул:
— Гвоздец и вообще полный здынк.
— Храните его до золотой свадьбы, и он превратится в слиток золота! — посоветовал директор и уселся обратно на стул.
— Лучше бы он уже прям щас превратился, — пожелала прокурорша.
— Надеюсь, це був последний оригинальний подарок, — предположила сквозь зубы невеста. В тот же миг старлей Ябунин тяжело встал, подмигнул Людону и сказал:
— А вот и нет! Не последний. У меня, к примеру, есть подарок лично для невесты! Для тебя, Викуся!
— Господи Исусови! А це що таке?! — изумилась Вика, увидев в руках представителя закона «ежовые рукавицы».
— Держи, Виктория, будущего мужа в ежовых рукавицах! — напутствовал он её. Сами же «ежовые рукавицы» представляли из себя обычные строительные рукавицы, проколотые изнутри мебельными гвоздями со шляпкой, а снаружи выглядели как пародия на ёжика. Вике подарок явно не понравился, но намек пришёлся по вкусу:
— Я з ним разберусь, ежели що!
— А что ежели що? — не понял Генка.
— А вот когда що будет — тогда и узнаешь що! Понял у меня, що?!
— А теперь букет кидай! — отвлекая от сына невестку, распорядилась прокурорша Ромакова. — По обычаю полагается!
Тут опять началась сутолока, поднялся галдёж, девушек оттеснили от Вики, и они пёстрой нарядной стайкой метались вокруг праздничного стола. Лана Дмитрина второпях вразумляла Анну: растягивала меха гармошки и кричала на ухо про какой-то древний обычай, который, дескать, заключается в том, что если первой поймаешь букет, то удачно выйдешь замуж за хорошего парня, причём именно тогда, когда сама пожелаешь.