— Смерть как жить-то страшно! Смерть как хочется выпить сегодня с вами! — неожиданно прорвало худую, костлявую бабёнку, хранившую до этого момента долгое молчание. Её поддержал работник прокуратуры, бабенка осушила стакан до дна.
— Ты бы шел лучше в школу, Шарип Ахмедович, — тихо обратился к учителю английского языка Изиль Лелюдович, — подежурь сегодня, а то мало ли что эти ополченцы начудят там у нас. Без присмотра им никак нельзя…
Шарип Ахмедович дожевал куриный пирожок, остограмился и, не привлекая внимания к своей скромной персоне, ретировался.
Вика повернулась спиной к столу, присела и со всей дури через спину запулила букет, который, пролетев совсем немного, застрял над столом в сетке для украшений. Подпитые претендентки на букет полезли за ним прямо по столу, задевая ногами выпивку и разносолы. Анна тоже вскочила на стол и приняла участие в погоне за букетом, но было очевидно, что делала она это скорее ради смеха, ради забавы и дурачества, а не из-за самого букета. Она хулиганила, подталкивая разновозрастных претенденток за заветным букетом невесты. Неожиданно для всех на стол взгромоздилась Лана Дмитрина, за которой запрыгнул и дог Айдар, а вслед за ним полез и МарТин, не до конца понимавший сути этой кутерьмы. Физручка поскользнулась на чьём-то недоеденном помидоре и полетела со стола прямо на невесту, сшибла ту с ног, и в результате их общего падения у Вики оказался разбит нос и порвано свадебное платье. МарТин в восторге! Он оседлал Айдара и почувствовал себя ковбоем на родео! Это просто триллер или вестерн, а не репортаж о тихой деревенской жизни.
— Караул! — сиреной завыла прокурорша Ромакова. — Монгол, слезь немедля с моего Айдара! Генка, сними монгола!
Рыжий жох схватил чей-то бокал, глотнул, шампанское дерзко защипало в носу, слезой ударило в глаза, и он откинул в сторону бокал, да так, что тот угодил прямо в трёхъярусную вазу с фруктами, повалив ее набок — фрукты весело рассыпались по столу и по земле.
— Квиздипец сука какой-то! А не свадьба!
Вот так грубо выражаясь, Вика вскочила, пнула Лану Дмитрину и, озверев от злости, яростно забралась на стол, растолкала всех соискательниц, подпрыгнула и сама сорвала букет. Анна заливисто смеялась и прятала лицо в ладонях, тщетно стараясь скрыть своё веселье, а МарТин верхом на доге хохотал не прячась, не стесняясь! Ведь где ещё такое увидишь? И Анна, ох, эта Анна, как же сильно она ему нравилась, буквально светилась — в отличие ото всех, кто её окружал на тот момент. МарТин явно видел свет, исходивший от неё, и быстро начали всплывать в памяти его любимые слова:
— «Вечером всех остальных оловянных солдатиков, кроме него одного, водворили в коробку, и люди в доме легли спать. А игрушки сами стали играть — и в гости, и в войну, и в бал. Оловянные солдатики ворошились в коробке — ведь им тоже хотелось играть, — да не могли поднять крышку. Щелкунчик кувыркался, грифель плясал по доске. Поднялся такой шум и гам, что канарейка проснулась да как засвистит, и не просто, а стихами! Не трогались с места только оловянный солдатик да танцовщица. Она по-прежнему стояла на одном носке, протянув руки вперед, а он браво стоял на своей единственной ноге и не сводил с нее глаз».
Все гости перевоплотились в воображении МарТина в сказочных персонажей, и даже пасхальный кролик DurenBell, показывавший миру свои два здоровенных зуба, исключительно подходил на роль щелкунчика. Ему только не хватало красной униформы и нижнего ряда зубов!
Вдруг послышался нарастающий гул вертолетного двигателя. Гости и хозяева разом притихли, глядя в небо, затаились в ожидании. Некоторые предпочли спрятаться туда, куда интуиция подсказывала да глаза глядели. Айдар выскочил из-под МарТина и забрался под стол.
И вот над крышами домов появился военный вертолёт, из окошка которого попеременно вылетали пачки белых листовок, которые мгновенно превращались в стаи белокрылых птиц, разлетавшихся по округе Безславинска и медленно садящихся куда придётся. Люди облегченно выдохнули, дед Кузьма неудачно пошутил:
— Всё веселье мы с жинкой для вас организовали, шановний гости, и этот листопад тоже!
Во двор попадали несколько листовок с разным содержанием и на двух языках — русском и украинском. Например, на одних листовках красовался текст Женевских соглашений от 17 апреля. Другие были с яростными призывами разжигания межнациональной, межконфессиональной и межродовой розни.
— Вылезай оттуда, мой хороший, мой люби-имый, — нежно говорила с догом Степанида Владимировна, за ошейник вытягивая кобеля из-под стола, — Пойдем, я тебе бабочку на шею надену, наряжу тебя тоже.
Айдар повиновался и отправился вслед за хозяйкой. Они вместе вошли в дом, подошли к камину, на котором лежала приготовленная черная бабочка, и точно так же, как тогда, пять лет назад в поздний зимний вечер, Айдар посмотрел на прокуроршу страстными глазами…
В огромном особняке Ромакова была наедине с годовалым Айдаром — муж, сын и сестра уехали на побывку к родственникам в деревню. Приняв ванну, она подошла к камину, чтобы зажечь свечи — хотелось устроить себе романтический вечер с задёрнутыми шторами, с бутылкой подарочного коньяка напротив домашнего кинотеатра. На Ромаковой был только укороченный шелковый халат.
Виляя жестким хвостом, Айдар подошел совсем близко и обнюхал немолодую женщину, давно не имевшую секса. Затем посмотрел в глаза хозяйке своим страстным взглядом, демонстрировавшим не только преданность, но и желание…
— Ты что это? — слегка возмутилась прокурорша.
Кобель ещё сильнее замахал хвостом, принялся заигрывать с хозяйкой, причём эта новая «игра» сильно отличалась от обычной, типа «Апорт, Айдарчик!» или «Барьер!» через лежачего во дворе Кузьму…
— Ах! — испуганно шарахнулась в сторону Ромакова. — Ну ты даёшь… Так разрыв сердца получить можно! Совсем сдурел?
Затем взбудораженная непристойным поведением дога прокурорша налила себе две полных рюмки коньяка и выпила их залпом одну за другой. Уселась в кресло, включила плазменный телевизор, положила нога на ногу и покосилась на Айдара, грациозно возлегшего прямо у кресла.
Дог неотрывно смотрел на хозяйку, она же делала вид, что глядит на большущий экран, хотя сама то и дело косилась на кобеля. Рядом с креслом на журнальном столике стоял коньяк и всё те же две рюмки, которые прокурорша наполнила еще раз и так же скоро опорожнила.
«Так вот что она имела в виду, когда говорила, что полгода приручала Айдарчика к шалостям…» — думала Ромакова, вспоминая слова бывшей хозяйки дога, которая славилась всевозможными похабными похождениями и на несколько лет была осуждена Степанидой Владимировной за изнасилование несовершеннолетнего цыганёнка.
Странное чувство овладевало женщиной, давно лишенной мужского внимания — хотелось попробовать то, о чем она знала только понаслышке. Пришлось налить и выпить в третий раз! И ещё, как назло, по телевизору шел какой-то эротический фильм о влюбленной паре на необитаемом острове.
«Да черт с ним! Все равно никто не узнает!» — подумала прокурорша и расставила ноги.
— Айдар! Айдарчик, иди ко мне…
И дог повиновался, втянул носом аромат хозяйки и от восторга сладко рыкнул. Резко встал, сделал два шага…
Ромакова от наслаждения извивалась, как беременная ящерица на сковородке. Глаза Ромаковой были полны страха и безграничного желания: «Боже, что я творю?.. Но и, Боже, как же приятно!».
Так продолжалось недолго, пока сексуально-голодная женщина не взвыла подобно белуге.
Коньяк бурлил в крови, желания извращений принимали реальные воплощения.
Прокурорша подумала: «Господи, я трахаюсь с собакой…»
Её осоловевшие глаза поднялись вверх и уперлись в свет горящей лампадки иконостаса, много лет назад организованного ею в красном углу каминного зала.
В отличие от домашнего кинотеатра домашний иконостас прокурорши Ромаковой был ручной работы, из драгоценных металлов. Пространство дома позволяло установить большие иконы. Деисусный чин состоял из отдельных икон, выполненных в одном стиле, образовывавших вместе триптих.
Одноглазый Кузьма не раз возмущался: «Що ти городиш тут свої ікони золоті та діамантові? Думаєш, врятуєшся так? Думаєш, що місце собі в раю купиш? Храм треба в душі будувати, а у тебе там порожнеча!».
Его всевластная жена отвечала, переиначивая на свой лад слова священника: «Дом является продолжением храма! Дом — это прежде всего Храм, а потом уже семейный очаг! В доме звучит молитва, спасающая семью! В доме существует Церковь! Моя церковь! Семейная! И не богохуль мне тут! Не мешай молиться!».
Итак, голая, стоя на четвереньках с огромным догом на спине, Степанида Владимировна или «Ваша честь», как к ней обращались последние пятнадцать лет, мутным взглядом посмотрела на центральную икону триптиха Святая Троица, прошептала: «Прости, Господи»… И опустила голову вниз, закрыла сумасброженные глаза.
«М-м-м! Любимый! Мне так хорошо с тобой…» — донеслось из динамиков плазменного телевизора, «О-о-х! А-а-а! Мать моя женщина…» — вторила Ромакова признаниям главной героини фильма.
От избытка чувств бывшая судья потеряла сознание…
Когда она очнулась, то её голова уже лежала на полу, хотя ноги были по-прежнему согнуты в коленях и она стояла на них с высоко задранным задом…
Эх, посмотрела бы на эту сцену управа Безславинска, милиционеры, осужденные Ромаковой граждане, соседи, да и просто ротозеи.
Степанида Владимировна и Айдар… Спонтанно-двусмысленная «шалость»… Страсть… Прокурорша отлично понимала, что всё случившееся, без чего она уже не могла обходиться, это «дело», которое полюбила она — держать в себе напряженные, ежечасные тайные мысли от каждого живого существа, — самое важное, самое радостное и самое трепетное из всех дел, какие могут быть на свете. И у неё это отлично получалось! В течение пяти лет никто даже не догадывался обо всех её «шалостях»…
Фотографироваться будем?! — пробасила припудренная прокурорша, появившись на пороге своего особняка вместе с Айдаром, шею которого украшала размашистая черная бабочка.