Тем временем, пока народ был увлечен изучением пропагандистского содержания листовок и обсуждением вопросов насущных, Вахлон пропел: «Листья смутные над городом кружатся…» — и подсел к Анне. Подсел совсем близко, не скрывая своего намерения, и, попросту говоря, начал её кадрить.
Всех своих поклонников — а их было немало — Анна будто окатывала ледяным душем: играла с ними, как кошка с мышкой, оставаясь при этом неприступной и деликатной. Это непростая задача, особенно при общении с подростками-сверстниками, но Анне это удавалось так легко, словно она окончила какие-то специальные курсы по правильному обращению с противоположным полом.
Кроме всего прочего Анна, делала всё возможное, чтобы ни в чём не походить на своих подружек и просто местных девиц. Даже чисто внешне. Ходила с художественным беспорядком на голове, или, как говорила её бабушка, как «лохмушка растрепанная», не красилась, не пользовалась духами, передвигалась по Отрежке и всей округе на мужском велосипеде в длинных черных или белых платьях, носила странные ботинки Dr.Martens. Гордо оглядывала всех своими разноцветными глазами. Короче, была инопланетянкой Энни в обычном провинциальном городишке Безславинск.
Так вот, эта особенность Анны вдобавок к её неприступности вызвала у мотоциклиста Вахлона двойной интерес, и он реально начал её кадрить. Кадрить — слово-то какое, резкое, будто выстрел. Чудён жаргон русского языка, всем нам известно, что «кадрить» — значит ухаживать за девушкой с явным расчётом на интимные отношения, но, судя по жёсткости слова, можно предположить, что и ухаживание само будет не трогательным и романтичным, а скорее резким и крайне напористым.
Предположим, что слово «кадрить» произошло от названия танца — кадриль, то есть — приглашать на танец, а уже потом — в значении «ухаживать». Но сколько бы мы не использовали вариантов данного значения: клеить, кадрить, снимать, завлекать, цеплять, увлекать, кружить голову и так далее, смысл останется всегда одним — пришёл, увидел, совратил. Вот и озабоченного Вахлона не покидала мысль о совращении провинциальной простушки, каковой ему поначалу показалась Анна.
— Чем увлекаешься? Какие планы на будущее? — интересовался Вахлон, изображая из себя «центрового мачо».
— Увлекаюсь танцами, хочу поступить в питерскую Академию танца.
— В питерскую? — удивился Вахлон. — Да ладно!
— А что? Что в этом особенного?
— Ничего. Я думал, у вас и свои академии имеются.
— Имеются, но я хочу уехать в Россию, а после — в Америку. Тебе это тоже странным кажется?
— Неа, вовсе не кажется. Круто как бы, вот и всё. Правильный выбор. Значит, ты любительница подрыгаться под гликодин?
— Извини, под что? — не поняла Анна и нахмурила брови — ей не понравилось слово «подрыгаться», оно как-то оскверняло её любовь к самому танцу. Кроме прочего, Анне не понравились отёчные глаза Вахлона. «Он точно на чём-то сидит», — подумала она, подразумевая не крепкий чай или пиво, а нечто «помоднее», от чего обычно у людей начинаются галлюцинации.
— Ну, гликодин — это лекарство такое… Короче, не важно. А когда поступать-то собираешься?
— Этим летом. Ну а если не получится, то в следующем году.
— А чем весь этот год заниматься думаешь?
— Буду готовиться к поступлению.
— Класс! Слушай, а давай за знакомство накатим чуток, — предложил Вахлон и, не дожидаясь ответа девушки, наполнил её бокал домашним вином из графина, а себе налил горилки з перцем. Анна пригубила, сделала пару глотков, ведь она пришла на свадьбу не только с потаенной целью, но и повеселиться, почему бы и не выпить вина?
МарТин, не спускавший мечтательных глаз с Анны, вдруг помрачнел. Причиной беспокойства стал её новоиспеченный ухажер. МарТин почувствовал, что незнакомый донжуан опасен. Принято считать, что там, где есть парень и девушка, непременно будет и ревность. Только сама ревность, как и причины, её вызываемые, не всегда носят один и тот же характер. В случае с МарТином можно было сказать, что он ревновал, но причина возникновения его ревности была несколько иная. Не чувство собственности по отношению к Анне, не неуверенность в собственных силах или неверное толкование сложившихся обстоятельств, и даже не боязнь перейти в разряд брошенных не служили основанием для его страха.
Анна, его дорогая и любимая всем сердцем Энни, может пострадать. Именно это необъяснимое предчувствие МарТина заставило его волноваться и пробудило в нём сильную затаённую ревность, готовую превратиться в цунами и разрушить всё на своём пути.
— Хлеб на ноги ставит, а вино — валит, — перегнувшись через стол, МарТин чётко по-русски отчеканил любимую бабушкину поговорку и погрозил кулаком Вахлону. И в этот момент Анне показалось, что она никогда не видела его таким раньше.
— Эй, МарТин! Ты что? С тобой всё в порядке? — поинтересовалась она по-английски.
— А это ещё что за сопля противотанковая? — ухмыльнулся Вахлон.
— Всё нормально, — пояснила Анна, — это мой одноклассник, он англичанин и по-русски практически не понимает. Он не принесёт никому никакого вреда.
— Я чувствую себя прекрасно! — отвечал по-английски МарТин. — Но я переживаю за тебя! Не надо пить вино — это вредно.
— МарТин, я сама знаю, что мне делать и что мне пить. Тебя позвали снимать на видеокамеру свадьбу, вот и занимайся этим, — указала МарТину Анна и продолжила уже по-русски, обращаясь к Вахлону: — Он переживает, что я пью вино. Не обращай внимания.
— Да было бы на кого обращать. Просто не по-кайфу, что какой-то деблан в рожу кулаки суёт.
— Он не деблан, — встала на защиту Анна, — просто он немного не такой как мы, вот и всё.
— Ну, тогда тысячу вурдалаков ему под одеяло! — съязвил Вахлон, налил себе ещё горилки, чокнулся о бокал Анны и выпил, резко откинув назад голову.
— Сам-то ты чем занимаешься? — спросила Анна, разглядывая то Вахлонину татуировку на предплечье в виде грубой надписи «Fuck Them All», к тому моменту он уже снял с себя мотоциклетную куртку и сидел в одной майке, то ярко мелированные, подстриженные ёжиком волосы.
— Я это… — он побренчал в воздухе пятерней. — Диджею в ночном клубе! «Дикий F» называется, в общем.
— Понятно, — сказала она, уловив нотку лукавства.
— Короче, Анюта, следующая будет на… — обнажая кипенно-белые зубы, Вахлон собрался уже было предложить выпить на брудершафт, как вдруг МарТин, всё время ревниво ловивший взгляд Анны, бросился вокруг стола и, в мгновение ока оказавшись рядом с девушкой своей мечты, схватил графин с вином и плотно прижал его к своей груди.
Вахлон оборвал предложение на полуслове и встал из-за стола. Подойдя впритык к МарТину, он злобно посмотрел на него из-под бровей, затем грозно приказал:
— Слышь ты, долбоящер, поставь обратно!
МарТин съежился — с ним редко так разговаривали и он, естественно, не знал, как реагировать на поведение чужака.
— Поставь на стол и не мешай нам, — по-английски попросила Анна, и МарТин повиновался, но тут же замкнулся и подумал: «Если Энни просит не мешать ей, то значит, что ей хорошо с этим парнем. Значит, что ей нравится сидеть и пить с ним вино. А я-то подумал, что он, как тот злой тролль из табакерки, может причинить Энни вред…». Затем МарТин отошел в сторону и, чтобы немного отвлечься от своих тяжёлых мыслей, принялся снимать на видеокамеру Лану Дмитрину, которая обняла молодого стеснительного парня и пела свои любимые частушки:
Ой, как косточки хрустели,
Когда милый обнимал!..
До сих пор следы в постели —
Хоть бы валенки снимал!
На мониторе видеокамеры Лана Дмитрина походила на Фрекен Бок — «домомучительницу» из советского мультфильма «Малыш и Карлсон». МарТин очень любил этот мультик, который ему частенько показывала мама в детстве, и сейчас он, глядя на физрука Верходурову, подумал: «Вот сниму смешной фильм про этот городок, и покажут его по телевизору, и Энни увидит его и будет мною гордиться, а не стесняться меня!»
— Вот он-то нам и понадобится, — тихо произнёс Олежа Валерич, обращаясь к «нестриженому пуделю», и указал глазами на МарТина так, словно он собирался устроить групповую оргию грядущей ночью. Не сговариваясь, «донецкие корреспонденты» одновременно посмотрели с загадочным видом на подарочного кролика DurenBell. В их глазах читалось ожидание чего-то очень важного для них самих и, возможно, для всех жителей округи. Они оба походили скорее на охотников, поджидавших свою жертву в засаде, чем на журналистов, рвущихся в центр боевых действий.
— Давайте выпьем за Украинский Черноморский флот! — предложил Генка, встал по стойке смирно и поднял рюмку выше головы. Изрядно потрепанная Вика, потирая багровый фингал на лбу, упрекнула:
— Ти б ще тост за коровник на нашей свадьбе предложил! Кстати, а от тебя-то я подарочка так и не бачила! Помнишь, що я у тебя на свадьбу просила?
— Ну, помню. Сапоги зимние…
— Итальяньски! — вызывающе и одновременно гордо, освежила память своего мужа модница Вика. — Червони! Високи!
— Тоже мне, нашла чего просить! Лучше бы для дома чего… — посетовала Степанида Владимировна, набивая свой ненасытный рот квашеной капустой.
— Батя! Нукась! Тащи коромбель! — распорядился Генка. Кузьма ухмыльнулся, поднял палец, встряхнул хмельной головой и, балансируя на мысках, будто боясь разбудить кого-то чутко спавшего, засеменил в особняк, задев локтём по уху Вахлона.
— Мазафака, — выругался тот и потёр ухо.
— Вот клоуны! — Вика щурилась на них, горя кошачьими глазами.
— Племяш! — извинился Кузьма. — Не со зла!
— Да, ладно, дядь Кузьма, всё нормуль, — после Вахлон повернулся к Анне и продолжил:
— На чём это я? А! Вот! Короче, иду по Невскому и вижу — мне навстречу слон рулит!
— Живой слон? — удивилась Анна.
— Ну да…
— И что этот слон — был сам по себе или ведомый кем-то?
— Ну, не знаю, ведомый или нет, но он был в памперсах! Огромных таких! Прикинь! Там у нас круто! Столица, однако! Не то что здесь…