Анна улыбнулась, промолчала и, опустив ресницы, принялась катать на столе хлебный мякиш. Думать о том, что будет «там», в Питере, она не могла, но мысль о северной столице зажигала её…
Вахлон увлёкся, увидев интерес девушки к его, мягко выражаясь, брехне, и уже почувствовал себя коварным обольстителем, когда его брат Генка громогласно обратился к гостям:
— А сейчас будет для хлопцев соревнование! Готовы ловить подвязку моей невесты?
Особенно оживились холостые парни. Сама невеста, будучи хоть и нагловатой, но в глубине души по-девичьи застенчивой, приятно смутилась. Ведь её подвязка была декорирована красным бантиком из атласа и сердечком с надписью Love. Все, конечно же, знали про известную традицию, когда муж снимает кружевную свадебную подвязку с ноги своей новоиспеченной супруги и кидает её в толпу парней. Естественно, каждый холостяк хотел заполучить самую соблазнительную деталь свадебного наряда невесты.
Генка залез под платье, под общее улюлюканье повозился там некоторое время и наконец появился, держа в зубах не всеми ожидаемую подвязку, а женские кружевные трусики красного цвета. Те гости, что были постарше, возмутились, а те, кто помоложе, пришли в восторг!
— Вот я конь педальный! Перепутал, — извиняющимся голосом сказал жених. — Там у неё под юбкой такая темнотища и страшища — жуть! Ничего не видно!
— Генка з мамочки труси зняв! Дивитеся! Мамочка без трусив! — восторгался Рыжий жох. Вика схватилась руками за низ живота, пощупала — слава Богу, трусы на месте.
— Зовсим дурень! Суслик, а не мужик! — не могла успокоиться невеста, а её жених, оказывается, зажулил трусики невесты заранее и держал их в кармане брюк, а когда настал торжественный момент, он залез под платье и достал их из кармана. Вот такой шутник оказался Генка! Получив пистон от невесты, он огрёб следующий от матери:
— Этож где это тебя, сынок, такой хрени-то научили? В Морфлоте, штоли? Ты шутковать-то шуткуй, да меру знай!
Да кидай их уже! — крикнул Вахлон и присвистнул. Генка повиновался совету брата и запустил трусы вверх. И, конечно, они зацепились за навес в том же месте, где висел букет невесты. Теперь на стол кинулись парни, пытаясь заполучить оригинальный приз. Вот только сам Вахлон проигнорировал этот конкурс — он плотно занимался Анной, на плечо которой уже положил руку и весело щебетал ей на ухо всякую северностоличную дребедень.
— На стол больше не пущууууу!! — взвыла прокурорша и схватила за штаны одного из молодых парней.
Олежа Валерич взглянул на падающее за горизонт солнце, обернулся в сторону горланившей прокурорши и в мыслях стал яростно избивать её плетью. Он затащил здоровенную бабищу в подвал и, обзывая «тварью двужопой», бил её там до тех пор, пока она не превратилась в окровавленную тушу. А после уставший и вспотевший «корреспондент» поднялся на второй этаж, где в спальне его уже поджидал морячок Генка.
Запрокинув за голову руки, он лежал на широкой кровати поверх бархатного покрывала — абсолютно голый, в одной только бескозырке, — и безучастно смотрел в окно. Мысли его были где-то далеко. Глаза, устремленные на расплавленные солнцем крыши домов, тлевших, как большие костры, ничего там не видели. Казалось, он думал о несчастной безответной любви, сломавшей всю его жизнь…
Солнце уже зашло, когда Олежа Валерич тешил себя похотными думами о гомосексуальном совокуплении с Генкой.
— За Гену и Валеру… — заплетающимся языком декламировала Лана Дмитрина. Казалось, что она совершенно обезумела от самогонки, у многих гостей от её поведения уже трещала голова, особенно когда она подсаживалась к какому-нибудь мужичку и под баян орала свои частушки.
— Да Вика она, блин! Викой мою невесту звать! Бать, коромбель уже где?
Веселье начало принимать разгульный характер. Растроганно-счастливый дед Кузьма из большой бутыли подливал в стаканы, угощал жеманившихся женщин. Народ явно захмелел. Подвыпивший Изиль Лелюдович и его жена кричали молодым «горько». За столом сидела и младшая сестра прокурорши Ромаковой, кривая и немая Дуняша, сиявшая от праздничного возбуждения.
Отец Григорий, не спав всю ночь, отслужив утреннюю службу и прочитав отпевальную стихиру над погибшими, не отходил от Генки и всё нашептывал на ухо о сладости покаяния, о блудном сыне, кающемся грешнике…
Молодая черноглазая женщина из родни деда Кузьмы после первой же рюмки горилки затянула свадебную:
Хороши цветы весной, я люблю их день деньской.
Я смотрю во все глаза, ах, какая красота!
Ромашка белая, лепесточки нежные
Мне дороже всех цветов, ведь она — моя любовь!
Вика, а за ней девушки и женщины голосисто подхватили.
Степанида Владимировна, исполняя роль заботливой хозяйки, особенно ухаживала за «донецкими корреспондентами»:
— А вот окрошка моя, на всю округу славится! Я вместо кваса бражку лью, а вместо колбасы сало копченое добавляю и чесночка побольше, да сметанки, сметанки з перцем. Народ её «Пэрдунэц» прозвал! Уж очень хорошо кишки она чистит! Попробуйте, гости дорогие!
— Я окрошку не шибко люблю, она мне блевотину напоминает, — кривя лицо, пояснил «нестриженный пудель».
— Не поняла юмора, — удивилась прокурорша, услышав такое странное сравнение.
— А может, ему организьма не позволяет твоим Пэрдунэцом баловаться, — предположил находчивый дед Кузьма.
— Да это он пошутил! — вклинился Олежа Валерич. — Наливайте, хозяйка, свой Пэрдунэц! Наливайте до краёв! Прочистимся с удовольствием!
И уже шепотом, чтобы никто не слышал, добавил в ухо своему соседу:
— Совсем оху@л? Какая ещё блевотина? Русские и хохлы обожают окрошку! Болван!
Наконец Кузьма притащил под мышкой красную коробку, перевязанную бантом. Генка взял коробку у отца, подмигнул ему и вручил свой подарок невесте. Вика тотчас же вскрыла ленту, сняла крышку и достала высокий ботинок с каблуком для фигурного катания. И конечно, к ботинку было надёжно прикреплено лезвие конька — всё как полагается!
— А вот и мой подарок! — обратился Генка к гостям. — Я подумал: ну подарю ей сапоги, сносит их — и забудет, а это на всю жизнь останется! Память о свадьбе!
— Та ти що, идиот зовсим? — возмутилась шокированная Вика. — Я ж и кататися-те не умию!
— Не можешь — научим! Не хочешь — заставим! А будешь просто так ходить, без железяк, — век не сносишь!
— Та пишов ти! Козёл кривоногий! — не сдержалась Вика и со всей силы шибанула Генку бутылкой по лбу. Жених рухнул без сознания. Повезло Вике, что в тот момент её свекровь Степанида Владимировна отправилась на кухню за новой порцией своего фирменного «Пэрдунца», в противном случае невестка бы пала рядом с Генкой с как минимум выбитой челюстью — кулаки у прокурорши были подстать мужицким.
— Украинский черноморский флот медленно пошёл ко дну, — съязвил Вахлон.
Глава 8Церковь в Отрежке
Заметно завечерело. Нагретое днем краснокирпичное здание прихода во имя Всевеликого Войска Донского остывало. Прохладой обдавало и невысокий купол с четырьмя декоративными главками, и колокольню, и могильные кресты, жавшиеся друг к другу на примыкавшем к церкви кладбище.
Служка Илия был человеком чрезмерно набожным, избегающим социальных инстинктов, и благоговейно, со страхом почитал Бога и боялся Его обидеть. В свои семьдесят лет старик выглядел несокрушимо здоровым. В Отрежке его считали блаженным.
Был он кудряв, пышноволос, розовощёк, имел высокий лоб, серебряную бороду во всю грудь, и лишь под ясными светлыми глазами лучились морщинки.
Среднего роста, слегка сутуловатый, широкий в талии, он сумел сохранить гибкость и ловкость движений.
Бросалась в глаза и привычка служки Илии ходить босиком. Носил он старенький черный пиджак, невыгодно подчеркивающий его полноватую, сутулую фигуру, и такого же цвета брюки, завернутые по щиколотку.
Летом и зимой, в любую погоду старик ходил без шапки и босиком — всё какой-то грех давнишний замаливал, самоистязал себя.
Поседел Илия в тридцать лет. Отец его поседел еще раньше. К сорока годам волосы Илии из седых стали снежно-белыми. Лицо же осталось гладким и свежим, как спелое яблоко.
В Безславинск из российского города Рикша Илия прибыл со своей единственной дочерью — тоже чрезмерно набожной особой, ставшей впоследствии певчей в церковном хоре и неустанной помощницей матушки Анисии.
Служка Илия был вдов. Дочь его Милуша, часто повторявшая: «Пойте Богу нашему пойте, пойте Цареви нашему пойте. Яко Царь всей земли Бог, пойте разумно», тоже потеряла мужа и всю нежность души отдала своему батюшке. Как и отец, она была полновата и сутула, но её пышные вьющиеся волосы снежно-белого цвета, обрамлявшие свежее и круглое лицо, освещенное грустными голубыми глазами, делали свою хозяйку похожей на Рапунцель — девушку с длинными золотыми волосами из немецкой сказки.
Дочь не разрешала отцу перетруждать себя работой, но Илия, ревниво взяв под контроль не только весь храм, но и всю его территорию, от солнцевосхода до темноты возился не покладая рук.
Жили они на пару в сторожке у задней пристройки к храму.
Вот и теперь, в поздний час, когда все уже давно разошлись, отец с дочерью, наведя порядок внутри церкви, готовились к трапезе.
— Милуша-а! — кричал Илия из сада дочери. — Ми-илу-оша-а!..
— Что? — отозвалась она чрез окно.
— Кобза ранняя подоспела! Накопать?
— Что накопать?
— Картошка, говорю, ранняя уже созрела! Накопать чуток?
— Давай!
Спустя некоторое время, когда за окном стало уже совсем темно, они сидели за столом и гремели ложками — ели солянку. Вдруг Илия насторожился, затих, прислушиваясь.
— Слышала?
— Неа. А что?
— Может, почудилось. Вроде двери в храм запер.
— Вечно тебе что-то чудится! На свадьбе орут да грохочут…
— Нет уж. Как будто прямо за стенкой громыхнуло. Пойду, проверю, вдруг что не так.
Обходя церковь сбоку, служка увидел в окнах церквушки свет. При всей своей набожности и приписываемой ему блаженности, Илия понял, что это светятся не чудотворные иконы, а обычные фонари — внутри церкви кто-то орудовал.