Входные двери были заперты, замок висел на месте. Служка обошел церковь с другой стороны и обнаружил, что стекло бокового окна разбито.
— Что ж вы творите? Ироды! — вырвалось у Илии, он кинулся к дверям, отпер замок и уже через минуту зажег свет внутри церкви.
Его взору предстала группа из шести человек в камуфляжной форме, с фонарями и с мешками в руках, причем двое из них были служке хорошо знакомы. Эти два парня несколько раз заходили на службу, а однажды даже разговаривали с отцом Григорием — просили благословления на правое дело, поскольку прибыли на Донбасс добровольцами из Ростова-на-Дону и нуждались в духовной поддержке.
— Господи! Люди добрые! Братия! Чтож вы делаете?
Рассредоточившись по храму, «люди добрые» попросту сгребали всё подряд в свои мешки.
Неожиданное появление служки повергло грабителей в некоторое замешательство, которое весьма быстро сменилось агрессией и решительными действиями.
Был среди них главарь — средней плотности, средних лет, короткостриженный чернобровый кавказец-бородач с широким, подковообразным шрамом через всю щеку. Его любимая поговорка была: «Сын Кавказа бьёт сразу!».
Пристально всматриваясь в лицо служки, резко сказал он властным голосом:
— Он нас спалил! Держите его!
Илия не сводил глаз со страшного кавказца. Ему казалось, что они стоят друг против друга совсем одни. Кровь ударила в виски с такой силой, что у служки зазвенело в ушах, лицо вспыхнуло, сердце замерло в страхе и горечи.
«Один не справлюсь! Бежать! Звать на помощь людей!» — молнией мелькнула мысль у старика-служки, но тут же родилась новая: «Так сбегут же, ироды! Сбегут с награбленным!» — и он кинулся на страшного кавказца с криком:
— Не позволю храм Божий осквернять!
Уже перед самым прыжком на врага Илия почувствовал резкий удар в затылок, затем головокружение, в глазах всё поплыло и сразу же потемнело…
Не ожидая от себя такой меткости, один из ростовских добровольцев со всей силы метнул тяжелый медный крест в сторону нападавшего старика и сразил его на ходу, словно в американском фильме-вестерне о диком западе, где индейцы точно сбивают на бегу бледнолицых своими томагавками.
Илия завалился вниз лицом прямо у напольного подсвечника. На затылке сквозь белоснежные волосы проступило кровавое пятно.
— Тикай, братва! Асусенчик, ноги надо делать! — вырвалось у самого юного грабителя, засовывавшего в мешок старинную икону Николая Угодника.
— Заткнись, сопляк! — зарычал кавказец-бородач на белобрысого пацана. — Слушайте сюда все! Быстро всё сгребайте, старика грузим в багажник и валим отсюда!
«Добровольцы» забирали всё, что блестит. Их главарь разбил стекло чудотворной иконы и сгрёб золотые и серебряные украшения, которые с чистыми помыслами приносили прихожане к этой иконе, прося о скорейшем окончании войны.
В дверях появилась Милуша. Грабёж запомнился ей на всю жизнь в мельчайших подробностях. И мужчины в униформе, торопливо срывающие со стен иконы, и тело отца, неподвижно лежащее лицом вниз, и лужа крови около его головы…
— Помогите-е! Храм грабя-ат! Помоги… — завыла Милуша, но рот её заткнул широкой ладонью бородатый Асусен Акаков.
Глава 9Ночное попоище
Над танцевавшими в обнимку Вахлоном и Анной горел самодельный оригинальный светильник, который напоминал небольшой воздушный шарик молочного цвета, — давнишний подарок Генке от местного художника. Вокруг светильника весело кружила мошкара и ночные мотыльки. Играл слезливый шлягер малоизвестного русского исполнителя, напоминавшего на своих концертных плакатах потрепанного кота Базилио из сказки про Буратино.
— Что у тебя за имя такое — «Вахлон»? — поинтересовалась Анна.
— Валон — это самый крупный пляж сейшельского острова Маэ, — высокомерно пояснил Вахлон, — Там тусят вахлоны, то есть сибариты.
— Ничего не поняла. Кто такой сибарит?
— Праздный, избалованный роскошью человек.
— Ты избалован роскошью? — удивилась Анна.
— Типа того… А ты пробовала танцевать стриптиз? — резко сменил тему разговора Вахлон.
— Какой ещё стриптиз? — удивилась Анна, причём её вопрос звучал скорее как: «Где бы и кому я его могла танцевать?».
— Ну, медленный такой, как в ночных клубах девчули выдают, — пояснил Вахлон, облизав потрескавшиеся губы.
— Во-первых, мне не интересно танцевать стриптиз, а во-вторых, я никогда не бывала в ночных клубах.
— Это поправимо. Кстати, слушай-ка, я ведь могу поспособствовать твоему поступлению в балет.
— Ты хочешь сказать, в Академию танца?
— Ну, да, да, в академию. У меня завязки и там имеются. Да и вообще, когда приедешь в Питер, можешь прямо у меня зависнуть на какое-то время.
— Давай не будем забегать так далеко вперёд. А вот по поводу помощи при поступлении — я была бы признательна тебе. Это действительно моя самая большая мечта — посвятить себя танцу. Я без этого не могу жить.
— Значит, замётано. Приедешь в Питер — я тебе помогу! А для начала махнём перед Питером на моём байке в европейскую столицу проституции! До сентября я абсолютно свободен!
— Куда-а?
— В Одессу! Так её теперь все называют. Готова? Хотя там, правда, тоже иногда постреливают, но вроде бы не так, как здесь.
— Иногда постреливают?! Да там совсем недавно три сотни людей заживо сожгли вместе с домом профсоюзов! Чистый фашизм! И Одесса сдалась, пала перед Киевом на колени! Нечего мне там делать…
— Ну, и чёрт с ней с этой проституткой-Одессой! Можем и здесь тусануть не кисло… И вообще, я даже не ожидал, что у вас тут реально воюют! Круто!
— Вообще-то у нас гибнут и пропадают люди, и ничего крутого в этом нет!
Анна попыталась высвободиться из «танцевальных» объятий Вахлона, но тот взял ее руку,
— Перестань! Я же просто прикалываюсь! Ну, характер у меня такой, юморной, как у солдата Швейка. Он же тоже во время войны юморил, а ты сразу всё в штыки воспринимаешь.
— Две недели назад укрофашисты у меня на глазах изнасиловали и похитили одноклассницу, с которой я дружила. А ведь мы просто возвращались домой, шли по лесу из деревни, где живёт её тётка. Надеялись разжиться продуктами… Я чудом спаслась. Убежала под свист пуль. Её не могут найти до сих пор, только вещи сыскали…
— Прости, не хотел делать тебе больно, — остановившийся Вахлон почувствовал, как задрожала нежная, мягкая рука девушки, пытаясь высвободиться, но этого не произошло, и пальцы Анны покорно легли меж его пальцев. Они продолжили свой медленный танец.
Ожившие воспоминания перенесли Анну на ту лесную поляну, освещенную вечерним солнцем, где она с подружкой была захвачена врасплох четырьмя бойцами нацгвардии. Онемевшие девушки, прижавшись спинами к широкому стволу векового дуба, стояли не шелохнувшись, неотрывно смотрели на распоясавшихся солдат. Те, словно одурманенные своей властью и силовым преимуществом, глумились, как могли.
Особенно их привлекала своей скороспелой зрелостью прижимавшая к груди сумку с продуктами Танька Сметанкина, рыжая, косастая да губастая, с ямочками на розовых щеках — ну прямо Марфушенька-душенька из фильма «Морозко», требовавшая: «Хочу жениха! Хочу богатство! Хочу! Хочу! Хочу!»
В свои юные годы она казалась гораздо взрослее сверстников и даже Анны, которая всегда выглядела старше своих лет. И звать её могли как-то иначе, например Юлия Тифошенко или Надежда Сравченко, но больше всего ей подходило быть Танькой Сметанкиной! Прапорщик — здоровенный детина под два метра ростом, носивший пышные пшеничные усы под горбатым грузинским носом, — вырвал из рук Сметанкиной сумку.
— О! Хавчик! Это очень кстати!
Прапорщик Терехов хорошо говорил по-русски, поскольку грузином он был только по матери, но умудрился взять как и от отца, так и от матери-грузинки самые худшие их национальные качества. Он был «солдатом удачи», то есть наёмником. Имел богатый опыт боевых операций, но не имел ни грамма сострадания к человеческому существу. Проще говоря, Терехов стал зависимыми от своей «работы» и видел в убийстве людей лишь заработок денег и самореализацию. Любил частенько упоминать, что состоит в близком родстве с самим Саакашвили! И, дескать, когда вышеупомянутый вороватый политик был президентом Грузии, то у семьи самого прапорщика была не жизнь, а малина!
Итак, прапорщик резко рванул за Танькин топик, одновременно с тем зацепив и бюстгальтер.
— Вот это сиськи!
Обрадовались бойцы, увидев конопатую крупную грудь с большими сосками и радужной ареолой.
— Мамочка! Спасите! — вырвалось у Таньки, и она разрыдалась, упала на колени, согнулась, чтобы прикрыть свою наготу.
— Тепер ти свої показуй! — прикрикнул на Анну самый молодой из солдат. Он был мал ростом, тщедушен и остролиц. Длинной, тонкой шеей и подбородком, покрытым рыжеватым пушком, солдат напоминал неоперившегося гусенка.
— Я тебе щас всё показую! — сквозь зубы процедила Анна и кинулась на «гусенка». Никто не ожидал такой прыти от девушки, и когда она завалила наземь солдата и у того хлынула кровь из перегрызенной сонной артерии, было уже поздно.
Руками как у подростка «гусенок» схватился за тонкую свою шею и заверещал:
— Допоможіть! Хлопці! Вмираю!
— Беги, Танёк! — крикнула подружке Анна и дикой кошкой кинулась напролом через ближайший кустарник. Танька Сметанкина попыталась последовать примеру Анны, но была сшиблена с ног сильным ударом приклада по голове. Двое солдат рванули было за Анной, но, запутавшись в кустах, сразу сбились с пути. Единственное, что им оставалось — это хаотично палить из штурмовых винтовок вслед ускользающей девушке с окровавленным ртом и подбородком. Анна дикой кошкой бежала по лесу. На секунду замерла, прислонилась к стволу сухой лиственницы — пуля впилась в дерево в вершке от её головы — и стремглав кинулась дальше.
Так, путая следы, через непролазный колодник и чащуру уходит раненый зверь, делает «сметки» в воду, прыгает по вершинам пней, чтобы в конце концов издохнуть в недоступной, темной расселине обомлевшего утеса.