The Ecstasy Of Gold из классического вестерна «Хороший, плохой, злой», то он встанет в пару с Энни и так станцует, что мотоциклист сдастся и исчезнет.
В финале шлягера Лана Дмитрина закрутилась вместе с игрушечным кроликом, потеряла равновесие и, совсем обезумев от празднования, бубухнулась в кусты малины с «прощальным» воплем:
— Сколько Укры не воюй, победа будет русская!
«Донецкие корреспонденты» кинулись на помощь физруку Верходуровой. И пока «нестриженный пудель» вытаскивал Лану Дмитрину, его старший товарищ занимался кроликом. Вернее, не с самим кроликом, а с камуфляжем батарейки, прикрепленной к спине игрушки. Орудуя выкидным спецназовским ножом, Олежа Валерич лихо извлек странное металлическое устройство, внешне напоминающее массивный электрошокер с выпуклой красной кнопкой сбоку. Кнопку от преждевременного нажатия оберегал некий предохранитель.
— О! Долбоящер! Оператор! Как тебя там, монгол, что ли… — обратился Вахлон к МарТину, когда он один, без Анны, вернулся за стол, — Выпей за молодых, а то не по-русски как-то! И говоришь, и выглядишь, и трезвый…
Воспользовавшись моментом, который Анна ждала не только весь вечер, но и все предыдущие дни, когда прокурорша Ромакова была уже пьяна, но ещё хорошо соображала, наша молодая танцовщица подошла к хозяйке особняка с настойчивым предложением уединиться для конфиденциальной беседы.
— Я не понимай, — отрезал МарТин Вахлона и продолжил по-английски: — Я, к сожалению, очень плохо понимаю по-русски.
— Пей, давай! Не понимай он, понимаешь ли! — злобно рявкнул Вахлон и обратился ко всем присутствующим: — По русскому обычаю на свадьбе не выпить за молодых — все равно что родину предать!
Не совсем понимая, что именно от него требует наглый мотоциклист, МарТин поискал глазами своего деда. Нашёл он его не сразу. Натаныч присутствовал и одновременно с тем отсутствовал на свадьбе.
Натаныч, эх, Натаныч! Не сдержал данное слово жене, набрался лишнего и уже лежал лицом в салате. Его худые жилистые руки торчали, разбросанные по столу, из коротких рукавов рубашки. На шее, напоминавшей джутовую верёвку — настолько она была волосатая и перекрученная — висела потемневшая серебряная цепочка с распятием в память об «искупительной жертве». Кажется, лишь сейчас директор школы разглядел, насколько костляв, жилист и прокален был этот харьковский Натаныч в сравнении с ним и его земляками-мордоворотами. Даже жених Геннадий (культурист-самоучка) блестит, как полнеющий сазан. И он с ревностью самого близкого Натанычу человека осуждал пустую болтовню других, не думающих о жалком финансовом положении и здоровье старого еврея: «Подколоть, съязвить и насмеяться все умеют, а вовремя помочь, понять и пожалеть не догадываются, или, что ещё хуже, не желают. Да ещё вот и внук у него какой-то дебил никудышный…». Посмотрев на МарТина с жалостью, Изиль Лелюдович показал ему жестом — пригуби, мол, и всё. МарТин понял знак директора, оглянулся по сторонам, поймал взгляд Анны — она поднималась по ступенькам в особняк под ручку с прокуроршей Ромаковой. Вспомнил, как она пила вино, вспомнил, как Вахлон запрокидывал горилку, взял в руку стакан и задумался:
— «Пробило двенадцать. И вдруг — щёлк! — раскрылась табакерка. В этой табакерке никогда и не пахло табаком, а сидел в ней маленький злой тролль. Он выскочил из табакерки, как на пружине, и огляделся кругом. — Эй ты, оловянный солдат! — крикнул тролль. — Не больно заглядывайся на плясунью! Она слишком хороша для тебя. Но оловянный солдатик притворился, будто ничего не слышит. — Ах, вот ты как! — сказал тролль. — Ладно же, погоди до утра! Ты меня еще вспомнишь!»
И, тихо сказав вслух «Ты меня еще вспомнишь!», МарТин поднёс к губам стакан, начал пить, но почти все сразу стало выплескиваться назад. Ведь МарТин никогда раньше не пил самодельной горилки и даже не мог себе представить, какая это мощная, ядрёная жидкость! А уж горилка прокурорши Ромаковой соответствовала по всем параметрам настоящему украинскому крепкому напитку, получившему широкое распространение в период становления Запорожской Сечи, то есть в начале XVI века, и по сей день слывущему уникальным напитком земли украинской. Гнала его Степанида Владимировна медленно, не доводя «гонку браги» за половину ее первоначального объема, что давало градус весьма высокий. Настаивала его на травах полевых и ласково называла «пятитравка моя убойная».
На протяжении многих лет ночью и днём прокурорша торговала своей пятитравкой убойной, выдавая через заборную дырку, оснащенную «кормушкой». Кому бутылку, кому банку трехлитровую, а кому и просто в стакан наливала да огурчик солененький подсовывала, чтобы повеселее получалось.
Короче говоря, не бог весть сколько Ромаковской горилки попало внутрь МарТина, правда, того, что он всё-таки успел выпить, вполне хватило: в ушах у него стоял звон, глаза были широко открыты, но он никого не видел. Уже минуту спустя лондонский подросток, закатив глаза, рухнул без сознания наземь рядом с бескозыркой безславинского жениха, которая напоминала ему сказочную двухвостую рыбу, живущую на дне морском.
Вахлон ликовал! Причём его радость была, как у спортсмена, впервые взявшего на олимпиаде золотую медаль.
— Йес! — щёлкнул он языком и задористо подмигнул мужичонке-баянисту.
Разговор Степаниды Владимировны и Анны поначалу не клеился. Оказавшись на просторной кухне-столовой особняка, Анна неожиданно для себя самой растерялась, стояла под пытливым взглядом грузной, суровой женщины побледневшая, безмолвная.
— Ну, сиротинушка, только не говори, что тебя обидел мой племяш или что тебе нужны деньги! А то я с этой свадьбой поиздержалась шибко…
— Нет-нет, Степанида Владимировна, дело не в деньгах и не в вашем племяннике, — оправдываясь, заговорила Анна, которая терпела и упомянутого Вахлона, и саму свадьбу только ради вот этого доверительного диалога.
— Выпьешь? — перевела с Анны свой взгляд на стол прокурорша, отыскивая на нем бутылку и рюмки.
Анна отрицательно качнула головой.
— И правильно! Тебе ещё рановато этой гадостью травиться! — громко сказала Ромакова и громко, тряся своими обвислыми щеками, засмеялась.
Анна теребила подол сарафана. Она не могла подобрать начальных слов, хотя к встрече с всемогущей прокуроршей давно готовилась. В смехе Степаниды Владимировны, в пытливой устремленности ее взора, в многословии и нарочитой резкости Анна почувствовала и оскорбленную гордость ребенка, выросшего без родителей, и старательно скрываемое их с бабушкой нищенское положение.
Наконец прокурорша нашла бутыль, налила самогонки, выпила, закусила чем попалось и спросила:
— Да что же ты это стоишь, будто лом проглотила?! Я же не крокодил! Не съем тебя! Ты мне со своей бабулей очень нравишься. Мне бы вот такую как ты невестку, а не ту, что мой дурень себе отхватил с перепуга…
Анну поразила быстрая смена настроения у этой большой и ужасной женщины. Она доверчиво улыбнулась прокурорше.
Степанида Владимировна поправила волосы и почесала поясницу. Анна в упор рассматривала ее крупное, перекошенное от самогонки лицо с широким мужским любом.
— Ну, чево уставилась-то? — добродушно спросила прокурорша и опустилась на стул, — Присаживайся, рассказывай.
Анна села напротив.
Собрав всю силу воли, Анна улыбнулась прокурорше губами, но её лицо осталось сосредоточенным.
«Дружбу не планируют, про любовь не кричат, правду не доказывают…», — вспомнила Анна одну из любимых поговорок своей бабушки и сразу перешла к главному:
— Завтра приезжает мой папа. Он отсидел весь свой срок.
— Быстро время пролетело… — вспомнила прокурорша и день суда, и тот безжалостный приговор, вынесенный ею, по сути, невиновному человеку.
Последние месяцы Анна все чаще и чаще думала об отце, почти каждую ночь видела его во сне — то так, то эдак представляла себе их встречу. Анна просыпалась и подолгу не могла заснуть, вспоминала детство, лицо отца, мамино лицо, сотни раз прокручивала в мыслях содержание писем отца, его признания, просьбы о прощении…
— Я хочу попросить, чтобы вы приняли его у себя, спрятали в своём доме на первых порах, а то с ним наверняка случится что-то неладное. Я чувствую это…
— Почему я должна его прятать? — удивилась прокурорша.
— Ну, ведь вы же осудили его за убийство, которого он не совершал. Я тогда была совсем маленькая, ничего не понимала, но прошли годы, и всё встало на свои места. Отец мне всё в подробностях описал, и бабушка всё это подтвердила…
Анна смотрела в проницательные глаза Ромаковой: они были теперь совсем темными и строгими.
— Я подумаю, как правильно поступить в этой ситуации, — с расстановкой заговорила Степанида Владимировна, — а сейчас иди к гостям и давай не будем портить праздник моему сыну печальными воспоминаниями.
— Пообещайте мне, что вы не дадите моему отцу просто вернуться сюда и в первые же дни погибнуть!
— Ишь ты! Напористая какая! Не волнуйся, не погибнет твой отец! — прокурорша схватила Анну за руки и, натянуто улыбаясь, потащила во двор, — А сейчас пойдём к гостям, нехорошо их без присмотра-то оставлять!
И госпожа Ромакова была абсолютно права. Стоило им вернуться к праздничному столу, первое, что увидела Анна, был МарТин, лежавший на земле без сознания.
Анна, перепугавшись за состояние МарТина, кинулась с кувшином к водоразборной колонке, стоявшей недалеко от ворот. Вернувшись, она окатила «обоих», лежавших на боку в позе «ложки» прямо на земле. МарТин зашевелился, застонал и как-то по-утиному закряхтел, а бескозырка не реагировала. Анна снова побежала к колонке за ледяной водой, и пока она приводила в чувство МарТина, к Вахлону подсел Кузьма и поинтересовался:
— А що, Ванёк, Анютка-то подобається тоби? Вирно, краля дивка, а? Хоча ти ешо своевольник, весь в батьку, и в красоте чистой пока не розбираєшся.
Вахлон находился в том возрасте, когда нераскрывшиеся ещё цветы манят к себе, когда предпочитают давать в долг, не становясь должником. Он оказывал большие знаки внимания почти любой смазливой «девчуле» (так он ласково называл девушек), пока в её глазах не появится неосознанная надежда. А как задышит «девчуля» взволнованно, да ещё, не дай Бог, отдастся ему полностью, тогда он ничем уж не выделяет её. И жалел девчонку недолго — любил волю и возможность разбить очередное девичье сердце.