«Что же я такой трус?! Ведь только что сказал папе, что готов пойти ради своей любви на любой поступок, а сам даже пошелохнуться не могу! Почему я такой урод?!»
Вдруг внутри Анны сработала какая-то внутренняя пружина самозащиты, и она со всей мощью своих натренированных танцами ног шибанула Вахлона коленом по, прошу прощения, яйцам! Он сразу обмяк и свернулся в клубок, прошипев: «Плоскодонка факова». Боль была настолько сильной, что теперь он, как и МарТин, пришедший в ещё большее изумление от увиденного, даже не мог пошевелиться.
Анна стремительно выскочила из сарая и убежала прочь.
Так прошла минута или три, точно не известно, и Вахлон с трудом поднялся на ноги. Закурил. Выдохнул едкий дым и сказал в пустоту:
— Целка хренова! Мотоболезнь страшножопая…
Не докурив сигарету до конца, Вахлон бросил бычок в сено и ушел. Сено начало тлеть, после раздался тихий хлопок, и оно вспыхнуло желтым пламенем, начался пожар. Пламя прыгало и перекидывалось с одной соломинки на другую с такой скоростью, что МарТин не успевал следить. Уже по всем углам бешено закрутились языки пламени, взлетали к крыше яркие вспышки, будто огненные голуби. МарТину показалось, что огонь охватил весь мир, всю вселенную. Стало очень страшно и тяжко дышать.
Из угла прицепа, где совсем недавно сидел отец МарТина, послышался его тихий, но очень разборчивый голос:
— Беги, МарТин! Беги!
Превозмогая себя, МарТин спрыгнул с прицепа, уронил видеокамеру, подскочил к венку Анны, схватил его и бросился наружу. Оказавшись на расстоянии метров десяти, он остановился, повернулся и уверенно сказал:
— Нет, я тебя там не брошу.
К сараю было уже опасно даже подходить. Внутри бушевал самый настоящий пожар. Пробившись сквозь рубероид, яркие языки пламени взлетали к ночному небу. МарТин кинулся внутрь, упал на четвереньки, заполз под прицеп и схватил видеокамеру, крышка от объектива, пристегнутая к ручке шнурком, загорелась и быстро превратилась в съежившийся кусок пластмассы. Было очень жарко и очень страшно.
— «Вдруг, по милости ли тролля, или от сквозняка, окно как распахнется, и солдатик как полетит вниз головой с третьего этажа! Это был ужасный полет», — крутилось в голове нашего героя.
Пламя уже гудело, завывало раскаленной дымной метелицей. В углу с шипением горели мешки с комбикормом, наваленные кучей, горел дощатый пол, огонь неумолимо приближался к прицепу. МарТин, подобно затравленному зверю, рванул обратно к выходу, огонь уже захватил всё вокруг, и с крыши пошел едкий запах горящего рубероида, закапали черные капли смолы. Выскочив из сарая, МарТин упал на сырую землю и пополз прочь, плотно прижимая к груди спасенную видеокамеру и увядающий венок. Из-за забора высунулась взъерошенная голова Рыжего жоха, юрким взглядом оценив обстановку, голова громко и пронзительно закричала, повторяя одно и то же по нескольку раз:
— Монгол сарай пидпалив! Монгол сарай пидпалив!..
В Безславинске ударили в набат по двум причинам — воровство и пожар. Черно-багровое пламя полыхало в Отрежке. Отцу Григорию показалось, будто огонь сразу охватил несколько домов и подбирается к его приходу.
— Пожар! Прихожане! Пожарище!
Впотьмах какой-то здоровенный мужик ударился о воротину и что есть силы заревел:
— Спасайте храм Божий!
Из хаты напротив церкви выскочили двое с вёдрами, свадебные гости, те, что были ещё на ногах, кинулись к сараю первыми. Кузьма с баянистом наперегонки бежали к колодцу. Кто-то уже снимал с пожарного щита, расположенного на пересечении двух улиц, багор и лопату, а после сыпал в конусное красное ведро песок.
Жена священника Анисия с неприбранными волосами, в домашних тапочках и халате, с иконой Божьей матери бежала к пожарищу и все время твердила:
— Матушка неопалимая, спаси, сохрани…
В отличие от своего мужа, она ещё не знала о пропаже икон, церковной утвари и служке Илии с дочерью.
Вокруг сарая было светло как днём. Блестела от огня новёхонькая сетка рабицы на заборе вокруг теплицы. Четко вырисовывались знакомые контуры трактора, стоявшего недалеко от сарая, угадывался цвет металлочерепицы на крыше соседнего кирпичного дома.
Баба Зоя только было собралась идти на свадьбу за внуком и мужем, как в хату с расширенными от испуга глазами вбежала Степанида Владимировна:
— Беги! Твой Мартын пожар учинил!
Сильно перепугавшаяся баба Зоя, с трудом передвигаясь на костылях, крестясь и заикаясь, спросила:
— К-какой пожар? Что с-случилось? П-помилуй Господи!
Она набросила на голову платок и всунула ногу в короткий резиновый сапог.
— Сарай он поджёг наш! Трактор участкового тама! Да бежим уже!
От волнения баба Зоя споткнулась о порог и едва не упала с крыльца — её вовремя поддержала прокурорша. После, вцепившись друг в дружку, они кинулись к пылавшему вовсю сараю.
На недавно заклеенных скотчем стеклах окон вспыхивали грозные отблески пожарища.
Держась за ушибленный затылок, участковый инспектор Ябунин бежал огородами, чтобы срезать путь. Не успел он с великим трудом перелезть через очередной забор, как услышал частые удары колокола на звонище.
Ябунин И. Г. понял, что это звонил отец Григорий, и облегченно вздохнул. Он ждал, что сейчас из домов будут выскакивать полуодетые люди и побегут на пожар. Но Отрежка, как и весь Безславинск, точно вымерла. И даже светившиеся до этого окна во многих домах вдруг потемнели: казалось, хозяева, услышав тревожный набатный зов, нарочно потушили огни и притаились.
Продираясь сквозь кусты, выйдя на улицу Скотобазная, участковый инспектор подошёл к большому кирпичному дому с высоким фундаментом и, с трудом дотянувшись до рамы, застучал по ней кулаком.
За высоким забором двора залилась хриплым лаем, заходила на дыбах, звеня цепью, собака.
— Пожа-а-ар! — не переставая стучать, прокричал старлей Ябунин.
Но дом не подавал никаких признаков жизни, хотя обостренное чутьё представителя власти подсказывало, что его слышат.
Участковый инспектор, держась за сердце и дыша со свистом, бросился к хате напротив, но и там повторилось то же самое. Еле мерцавший в глубине хаты огонек ночника погас, лишь только Ябунин застучал в оконное стекло.
А набатный колокол всё захлебывался и захлебывался медным призывным воплем.
— Да чтоб вы все передохли, буржуи недобитые! — участковый инспектор не выдержал и снова побежал.
У одного из домов он услышал голоса нескольких человек, прижавшихся к калитке ворот. Участковый подался к ним. Но люди тотчас же пропали, а калитка захлопнулась. И во дворе стало до жути тихо.
— Пожар… Выходи… — Ябунин не докончил фразы, как над его головой просвистело полено и запуталось в кустах у дороги. В два прыжка участковый подскочил к воротам и надавил на калитку плечом. Но, закрытая на засов, она не поддалась.
Стиснув зубы, старлей забарабанил в полотнище ворот:
— А ну, отворяй!
За воротами он услышал поспешный топот ног, хруст плетня, чье-то приглушенное ругательство, и потом всё смолкло. Ябунин, трясясь от гнева и ярости, снова побежал, но теперь он уже не кричал и не стучал в окна.
Лишь только увидел он горящий сарай, осевший одним углом, будто вросший в землю, и стоящий рядом целый и невредимый трактор, как возбуждённое состояние его прошло. Всё в нем пришло в равновесие, в спокойную уверенность. Поскольку ни к сараю, ни к прицепу, горевшему внутри, он не имел ровно никакого отношения. А вот трактор, купленный им два года назад и исправно приносящий ежемесячный доход (участковый инспектор сдавал его в аренду безславинцам для личных нужд), был цел и невредим.
Всем в Отрежке было ясно, что горит сарай деда Кузьмы, в котором участковый Ябунин хранит свой трактор. Прицеп принадлежал Кузьме, и они на пару с участковым занимались столь простым, но, относительно безславинских мерок, выгодным бизнесом — сдачей в аренду сельхозтехники. Вот и прибежали на тушение пожара лишь гости со свадьбы да ещё несколько случайных жителей, а остальные затаились и равнодушно ждали, когда рухнет сарай Кузьмы и одновременно с ним его бизнес на пару с местным участковым. Да и потом, за последнее время после постоянных артобстрелов уже столько было этих пожаров, что хотелось не пойти хотя бы на один из них.
Замученный изжогой участковый инспектор многое видел за годы службы в Безславинске, видел чужое горя, чужие проблемы, к которым он, как правило, относился с должностным безразличием, а иногда и с умышленным злорадством, но страшное показное презрение к нему самому и к его имуществу возмущало его до глубины души.
— Я вам теперь устрою весёлую жизнь! Падлы! — пообещал он неизвестно кому неизвестно какую жизнь и смачно выругался, да так, что чуть не поперхнулся от собственной злобы и желчи.
И будто услышав угрозу участкового, словно испугавшись его возмездия, безславинцы поочередно начали выходить из своих домов. Наконец к сараю Кузьмы побежали люди. Но, конечно, не страх перед представителем закона стал причиной людского участия — это набатный звон срывал их с постели и гнал на тушение пожара. Это страх перед всепожирающим огнём, готовым вот-вот перекинуться на соседние дома и превратить их за считанные часы в обугленные останки, вынудил людей выскочить из домов.
— Гори-и-им! — вырвался чей-то голос в дальнем конце улицы.
Сам Кузьма со своим сыном давно уже работал, обнаженный по пояс, от жара и дымовой копоти пот заливал ему лицо. Генка, весь измазанный в саже, от лакированных ботинок до опаленных волос, кому-то что-то кричал, сверкал белыми зубами. В возбуждении они словно протрезвели и не чувствовали усталости — ведь спасали своё имущество.
Кто-то из мужиков приказал рубить смежные с сараем заборы и раскидывать их на стороны. Народ кинулся за топорами. Женщин с ведрами и молодых парней заставили лезть на крыши близстоящих домов и заливать сыпавшиеся искры. От пожарища люди казались расплавленными, готовыми вспыхнуть каждую минуту.
Улии деда Кузьмы, его миниатюрная пасека, стоявшая вплотную к сараю, была полностью разорена и затоптана. Пчелы, напуганные огнём, хаотично разлетелись кто куда…