— Вы верите в прогнозы вашего шефа, что в европейской части России в скором времени непременно должны появиться «мусульманский анклав и Северо-Западное образование», а сама Россия в скором будущем превратится в «зону кризиса и нестабильности»?
Под «вашим шефом» он подразумевал руководителя оперативного директората ЦРУ США.
— Пошли на балкон, покурим, — предложил заметно погрустневший господин «корреспондент», не любивший подобные темы разговоров и говоривший на иврите с заметным акцентом.
Щелкнув кремнем зажигалки, Олежа Валерич, убежденный холостяк и женоненавистник, дал прикурить напарнику и закурил сам.
— Мы с тобой работаем в разных организациях разных стран, но подразделения у нас одинаковые — диверсионно-разведывательные, — совсем тихо заговорил ухоженный агент, — и наша с тобой задача — создание условий для утраты жизненной активности значительной части населения постсоветского пространства, особенно среди женщин. И нам за это хорошо платят. Что будет дальше? Не знает ни моё ЦРУ, ни твой Моссад, вообще никто…
— Мой шеф сказал, что под давлением запада через 10—15 лет Россия будет представлять собой 5—8 отдельных государств. Америке достанется Камчатка, Чукотка и Сибирь, а Израилю — Украина и Поволжье. Кавказ и центральная часть России отойдут Турции, поскольку там возникнут мощные мусульманские анклавы. Вообще именно руками недалёких и злых турков мы сможем развязать самую настоящую войну на ближнем востоке, которая впоследствии и приведёт к распаду государства Российского.
— Ну, а тебе-то какая разница?
— Как же? Мы же с вами работаем вместе, так как относимся к отделу России и Европы!
— Знаешь, дружок, я уже давно отношусь к отделу «не суй свой нос туда, куда совать не надо», и потому прекрасно себя чувствую, чего и тебе желаю!
— Я так не могу. Хочу знать, к чему готовиться и на что рассчитывать. Тем более, что нас с вами осенью хотят отправить в Москву — шефы между собой уже договариваются.
— И к чему ты готовишься? — с ноткой лёгкого сарказма спросил Олежа Валерич.
— Поясню. Вот, к примеру, тридцать лет назад у вас в ЦРУ при нашей поддержке разработали секретную программу по технологической дезинформации Советского Союза. Также был введен эмбарго на продажу стратегических технологий. Помните, что другим странам запрещалось продавать Москве новейшие компьютеры, электронное оборудование, полупроводники, технологию металлургических процессов? Вот… — здесь «нестриженный пудель» несколько раз затянулся и увлеченно продолжил, — Кроме того, штаты ограничили строительство промышленных предприятий западными компаниями на территории советского блока. А ещё, не без подачи Моссада, Вашингтон возложил вето на все европейские торговые соглашения с Москвой. И это сработало. Это было частью программы, но союз развалился!
— Ещё и про гвоздь программы вспомни, когда в 85-м году штаты увеличили военный бюджет и началась гонка вооружений, — съехидничал Олежа Валерич.
— Неужели вам все равно, что будет дальше? Мы просто обязаны и дальше действовать по принципу кагала, создавая «государство в государстве»!
— Какая разница? Хоть Чукотка, хоть Находка, хоть война, хоть мир, мы с тобой птицы подневольные, куда дядя Сэм прикажет — туда и полетим. Да и потом, на наш с тобой век работы еще хватит — наубиваемся ещё вдоволь. Главное — чтобы не приняли! В тюрьме жуть как не охота гнить…
— Нас вытащат из любой тюрьмы! — не сомневался «нестриженный пудель», — Так что чем больше душ присоединится к большинству, чем больше крови будет пролито, тем лучше! С нами Бог!
— Признайся, ты за каждого убиенного просишь прощения у Бога или только за сионистов? — решил пошутить латентный «корреспондент», но его собеседник ответил вопросом на вопрос крайне серьёзно, не поведя бровью:
— Если Бог по своему выбору ежечасно убивает людей тысячами, то почему мы, созданные по его образу и подобию, не можем себе позволить того же?
Глава 16Опохмел
Опохмеляться к свадебному столу гости собрались чуть свет. Женщины, побледневшие с перегулу, шептались с прокуроршей и разрядившейся в лазоревый сарафан Викой. «Молодуха» до глянца вымазала жидкие волосы репейным маслом, гладко зачесала их, приспустив на «височки». Усеянное веснушками лицо она докрасна растерла махровым полотенцем и на «отделку» провела по щекам яркими китайскими румянами. Для маскировки шишки на лбу пришлось использовать специальные румяна-бронзатор и тон, одолженные накануне у Людон.
Генка, сменивший свой вчерашний парадный наряд на тельняшку с трениками и заскорузлые шлёпки, с тревогой взглядывал на красное, точно из бани, лицо Вики и стыдливо опускал глаза: «Не простит она мне эти долбанные коньки фигурные вместо сапог итальянских…».
Отец ещё в постели опохмелил его, нацедив половину литровой банки пшеничной бражки, но голова по-прежнему трещала, не столько от похмелья, сколько от полученного накануне удара бутылкой по лбу.
Женщины дёргали Степаниду Владимировну и, утащив в огород, шушукались о чём-то. Кузьма, то и дело сетовавший по разоренной намедни пасеке, своим одиноким глазом выжидательно посматривал то на Вику, то на Вахлона, вышедшего во двор по пояс голым, то на трясущуюся с бодуна Лану Дмитрину. Гостей, как и накануне, набилось до отказа. Судачили о вчерашнем пожаре, вспоминали пожары недельной давности, минувших лет. Сочувствовали Кузьме, успокаивали: ничего, мол, со временем новый сарай построишь да другой прицеп прикупишь, ульи свои восстановишь, пчелы вернутся… Поздравляли Геннадия Кузьмича с дембелем и с новой счастливой семейной жизнью. Участковый инспектор интересовался у каждого поочерёдно:
— А где те двое с Донецка? И где этот заяц розовый?
Отец Григорий, не спав очередную ночь подряд и обегав по раннему утру всю Отрежку, подходил к каждому гостю и спрашивал, не видал ли тот служку Илию с его дочкой Милушей, не слыхал ли о воровстве в храме… Он был потерян, тревожен, лицо осунулось, в глазах читались безысходность и отчаяние.
Генка пил, но хмель не одолевал головы. Бабьий шепот, настороженные взгляды Вахлона, укорительные реплики директора Огрызко, красное лицо Вики, громкие разговоры Ланы Дмитрины кидали его то в жар, то в холод. Да ещё этот старлей со своими дурацкими вопросами! «А кстати, — подумал Генка, — где и вправду этот кролик розовый?». Затем громко добавил:
— Ну и времена наступили! Церкву вон обчистили! Свадебшные подарки прямо со свадьбы пиздить начали! Что творится?
— Опять материшься, — упрекнула сына Степанида Владимировна. — Ты шо? Вспомни, шо отец Григорий говорил про хулу Богородицы!
— Да как же тут не материться, маманя, ежели самый приличный подарок — и тот уже сперли! И вон батюшка себе места не находит! Что за люди? Найду воров — лично рога поотшибаю!
«Нарумянившийся», наевшийся «гетманской» закуски, отяжелевший старлей Ябунин с трудом вылез из-за стола, подобно цирковому бегемоту прошелся вдоль стульев и уселся рядом с отцом Григорием.
— А ведь народец-то у нас в Безславинске гниловатый будет, с душком, очков не носит.
— Уймись ты уже, урядник, не гневи Бога!
— Чуть не пришибли меня давеча, когда я на пожар людей звал. И твой блаженный обычным прощелыгой оказался. Ты хоть данные-то его знаешь? Паспорт видел?
— Не он это сделал. Илия не мог. Вот так. Он и его дочь рядом со мной уже пять лет. А ты Бога не гневи и народ не гневи!
— Тёмные люди! Подлые мужики наши Безславинские похожи один на другого, как пни в лесу. Только один потолще, другой потоньше, а умом — и тот осиновый пень, и этот — березовый чурбень! По совести тебе скажу, отец Григорий, политически грамотных и порядочных людей у нас в городишке — ты да я… Ну, вот и тянет к тебе.
— Что же ты это такое наговариваешь на моих прихожан?
— А ну их, этих прихожан! Дебил на дебиле сидит и дебилом погоняет! Да ещё и воры! Рожденный быдлом летать не сможет! Вот поэтому меня и тянет к тебе… Скажем, взять события последних месяцев на Донбассе. Ну, кто со мной об них, кроме тебя, поговорить может… Что всё-таки творится в стране? А?
— Ты, урядник, знаешь мою правду. У нас на Донбассе идёт национально-освободительная война русского народа. Потому что Украина последние двадцать три года проводила политику культурного геноцида русских, называя это борьбой за независимую национальную гордость. А гордость у независимой Украины больше похожа на заносчивую гордыню, а она, как говорится, есть начало отдаления от Бога и грех великий. А уж как и когда эта война закончится — одному Господу Богу известно! И давай эту тему закроем…
«Ах ты, служитель опиумного культа! Вот рожа поповская! Строит тут из себя грамотея, ну, я тебе это всё припомню! Наступит время, и ты у меня по-другому запоёшь! И, кстати, может ты сам свою церковь и ограбил?»
— И вместо того, чтобы праздники праздновать, занялся бы делом уже! Сыщи мне Илию и Милушу! Христом Богом прошу!
— Сыщу-сыщу… Вот только мне кажется, что они уже давно пересекли границу и ищи их теперь свищи! — отбрил отчаявшегося священника участковый Ябунин.
«Неужели и правда никого не заботит судьба Илии с Милушей, неужели и правда никому нет дела до воровства в храме? Неужели этот заблудший урядник прав?» — терзал себя мыслями отец Григорий и тут же успокаивался: «Да нет! Конечно же, нет! Слишком войной все напуганы, духом слабы прихожане, вот и боятся совершать поступки, достойные своей веры!»
— Да погодь ты, — успокоил Генку учитель английского, — кажется, я знаю, где твой заяц сидит.
И после этих слов Шарип Ахмедович направился к кустам малины, откуда торчали уши розового кролика.
— Ну-ка, вылезай, ушастый! — передав жениху подарок учительницы физкультуры, Шарип Ахмедович окинул печальным взором собравшихся безславинцев, словно он знал некую тайну, позволяющую сокрушаться над окружающим миром. На его добром лице мелькнула грустная, преисполненная сожаления улыбка, в уголках карих глаз затаились подозрительные смешинки. В его взоре читались сила и любовь, которых сполна хватит, чтобы не озлобиться на этот ужасный мир, а напротив, оберечь своих сограждан.