— Ты, дед, не ерепенься, — осадил участковый инспектор, — против науки не попрешь! Сказано — идиот, значит, идиот.
— Да и потом, мы уже неоднократно созванивались с вашей дочерью Ализой, — не меняя тона и ритма беседы, продолжил директор Огрызко, — и она клятвенно обещала, что в феврале заберёт МарТина к себе, но вместо этого просто прислала деньги и попросила купить краску для его художеств и видеокамеру. Дотянула до момента, когда у нас тут настоящая война началась!
— Подожди-подожди! У меня на бороде аж волос стынет! — остановил Натаныч директора школы, — Так получается, шо видеокамера не подарок от школы?
— Нет, конечно же! — подтвердил Изиль Лелюдович, выковыривая зубочисткой застрявшую куриную жилку из зуба мудрости, — Вы же взрослый человек, Леонид Натанович, а ведёте себя, как дитя малое.
— И то, шо с английского телевидения к нам в Безславинск приедут — тоже неправда? — совсем пришибленным голосом спросил Натаныч.
Но Изиль Лелюдович не счёл нужным вдаваться в такие незначительные, по его мнению, подробности и сразу перешёл к главному:
— Я и так пошёл на многое, взяв вашего внука-инвалида в обычную школу, где учатся нормальные дети. И сделал я это исключительно из уважения к вам, Леонид Натанович. Но теперь мне, как директору школы и как коренному безславинцу, придётся содействовать правоохранительным органам в организации изоляции вашего внука и помещения его в дом-интернат для умственно отсталых детей для его же собственной безопасности, — круто повернулся Изиль Лелюдович к участковому. — Ну и для нашей тоже…
— Мы ж, дедуля, твою проблему решить хочем!
— Забудь рыдать за мои проблемы, гражданин милиционэр, а то у меня с твоего голоса понос может случиться!
Ябунин сурово сдвинул брови, но директор Огрызко, предугадав его намерения, остановил участкового жестом руки.
Гордый, любящий пошутить Натаныч, и на этот раз державшийся непоколебимо, потупился. Кровь от лица его отхлынула.
Неприятная новость озадачила Натаныча, мысли потекли ровнее, но и тревожнее.
«А не запугивают ли они меня просто? Дом-интернат для умственно отсталых детей? Может, и не сделают они ничего с моим Мартыном?.. Ну, Натаныч, ну, старый дурень, теперь ты это счастье будешь хлебать ситечком…» — подступило сомнение. Но злоба, охватившая его, как огонь сухое дерево, нашептывала ему: «Ну, Ализка! Ну, доченька! Ну, гадюка…».
Натаныч, не говоря ни слова, резко встал и ушёл прочь.
Шарип Ахмедович сказал ему вслед:
— Удачи!.. — и, сам не зная почему, вспомнил день, когда этот добродушный еврей впервые привел в школу своего внука.
Вершина горы Кобачун пылала золотой пыльцой заката, осеннее солнце покидало безславинскую землю в торжественном великолепии победных красок. Шарип Ахмедович, при галстуке, выбритый досиза, стоял у окна учительской, любовался многообразием оттенков — пурпура, киновари, янтаря, — и по указанию директора школы ждал прихода иностранца…
МарТина учитель распознал ещё за дверью — по забавному голосу, хотя никогда до этого голоса его не слыхал.
В кабинет вошел Натаныч, весь при параде и в своей любимой кепке-хулиганке. Одной рукой он опирался на батожок, другой держал за руку своего внука. В левом уголке рта дымилась козья ножка.
Натаныч глубоко вобрал в себя воздух, жадно затягиваясь козьей ножкой, и выпустил клуб дыма, на мгновение скрыв в нем взволнованное свое лицо, и, снова затянувшись, сказал:
— Ну вот, привел, давайте знакомьтесь!
— Hello! — сказал юноша. Он покраснел и растерялся под любопытным взглядом.
— Здравствуй! — перейдя на английский, протянул руку МарТину учитель. — Меня зовут Шарип Ахмедович. Как тебя зовут?
— МарТин.
Маленькая, узкая рука Мартина утонула в крупной, сильной ладони учителя.
— Главная наша заморочка, — поторопился выдать всё сразу Натаныч, — шо мы с бабкой не бельмеса его не понимаем! Как дочка уехала, так мы только на пальцах, типа глухонемых, и общаемся.
— Не волнуйтесь, Леонид Натанович, сейчас всё уладим.
Жестом пригласив внука с дедом занять места на угловом диване, учитель английского уселся на стул прямо перед ними.
— Итак, МарТин, ты хочешь попробовать поучиться в нашей школе?
— Конечно же, хочу! Ведь я не закончил обучение в Лондоне, и мы с мамой прилетели сюда в надежде, что я смогу доучиться и ещё выучить русский язык. А уже прошло много времени, и я до сих пор не нигде не учусь и совсем не понимаю вашего языка. Он для меня как китайский!
МарТин неестественно громко засмеялся.
Шарип Ахмедович сразу почувствовал эту неестественность, а вдобавок и свою некомпетентность в преподавании английского языка, поскольку из всего сказанного МарТином он понял лишь «Конечно же, хочу» и «не понимаю вашего… китайского языка».
Но главным было то, что и сам учитель остро ощущал ненатуральность своего поведения, и так ему было неудобно и больно за себя, что он тоже зарделся.
Ситуация была неловкой, потому что Шарип Ахмедович впервые за свою учительскую практику растерялся при встрече с подростком, а неординарный МарТин, тараторивший на лондонском сленге, ещё больше ввел преподавателя английского в состояние замешательства.
Учитель и Натаныч задумчиво посмотрели друг на друга. Наконец Натаныч бросил потухшую козью ножку в пепельницу, стоявшую на журнальном столике и, догадавшись обо всём, сказал:
— Мы и головная боль, это-таки да!
— В смысле? — не понял учитель.
— В смысле, шо и мы с бабкой ни бельмеса, ни ку-ку, ни му-му…
— Куришь? — неожиданно для самого себя спросил МарТина учитель, отыскивая на столе сигареты и зажигалку.
Подросток отрицательно качнул головой.
— А я вот курю и бросить не могу, — зачем-то признался Шарип Ахмедович и закурил.
Учитель крутил в пальцах зажигалку. Он не мог отыскать подходящих слов, хотя к встрече с англичанином подготовился с самого утра.
— Бросить курить очень просто! Нужно лишь одно — желание! И у вас всё обязательно получится! — в волнении сказал МарТин и бросился в объятия к учителю! Он прижал его ненадолго к себе, поцеловал в щеку, широко улыбнулся и вернулся на диван к деду.
Шарипа Ахмедовича поразила быстрая смена настроения и поведения этого непохожего на обычных подростков юноши. Он доверчиво улыбнулся ему в ответ.
Натаныч снял с головы кепку-хулиганку и радостно сказал:
— Ну, вот и подружились!..
С того самого вечера между интеллигентным учителем английского языка и добродушным лондонским подростком завязались трогательные отношения, которые не походили не на что иное, как на интуитивную дружбу, в каковой нет и малейшего намека даже на самую мизерную выгоду.
Шарип Ахмедович отвлекся от воспоминаний и подумал про Мартина и его родню: «Нет уж, я в обиду этих людей не дам никому!»
Всё предыдущее время он сидел молча, потупив взгляд, лишь слушал, о чем говорили участковый и директор с Натанычем. Возможно, что он ничего бы так и не сказал, если бы эти две лоснящиеся хари после ухода старика Натаныча не подняли тост:
— Ну шож, надеюсь, одним дебилом в Отрежке меньше станет!
— Все мы созданы по образу и подобию Божьему, — тихо и с лёгкой улыбкой на лице заговорил учитель Шарип Ахмедович, — в нас нет ничего низкосортного. Мы — произведение искусства. Мы — Божий шедевр, имеющий наравне со всеми право на выбор своего пути, право на любовь, право на жизнь и право на бессмертие. И неважно, что все мы выглядим по-разному, важно, что в каждом из нас дух Божий, созданный Им по своему подобию. Надеюсь, с этим вы согласны?
— Эт ты к чему, Шарип? — чуть не поперхнувшись, поинтересовался Ябунин, шамкавший прошлогодний соленый огурец.
— Знаете, вот удивительное дело: я наблюдаю за Мартином уже больше полугода, — продолжал с той же интонацией Шарип Ахмедович, — сверстники над ним постоянно смеются и издеваются, многие взрослые считают дебилом, другим его просто жалко, но никто не хочет увидеть в нём человека.
— Может быть, хватит уже о нём? — с кислой миной спросил Изиль Лелюдович, которому явно не нравился Мартин.
— Нет. Не хватит, — стоял на своём сын чеченского народа, — я ещё до главного не дошёл. А главное вот что: я ни разу не видел, чтобы он проявил хоть малейшую агрессию в ответ на все унижения, через которые незаслуженно прошел.
— Может, он просто не догоняет? Дураки же не считают себя дураками! Да и потом, он по-русски-то не фурычит! — заявил Ябунин и широко улыбнулся, но глаза его остались по-прежнему хитрыми и злыми.
— Не догоняет… А почему же он тогда на любое доброе слово сразу реагирует, почему он исполняет всё, о чём его ни попросишь, почему он с таким усердием разрисовал стены в школе, почему он помогает бабушке с дедушкой, и, наконец, почему он так сильно любит своих родителей и уважает всех взрослых? А?
— Шарип Ахмедович, ну хватит уже! Печенки проело! Лучше выпьем за всё хорошее, — в который раз директор Огрызко попытался перевести тему разговора в другое русло.
— За хорошее? За хорошее выпить можно, — согласился учитель.
Инспектор Ябунин наполнил рюмки.
— Быть добру! — сказал тост учитель английского, и выпили, и к этому тосту присоединились и некоторые другие участники торжества.
Вдруг прямо над столом раздались оглушительные залпы охотничьего дробовика — это салютовал пьяный Генка и орал:
— Даёшь свадьбу! Даёшь любовь! Даёшь свободу!
Народ испугался и загудел. Да мало ли что в голове у жениха!
— Совсем ошалел?! — осадила его мать. — А ну, прекращай!
— Кто за отделение от Украины?! Поднимай руку! — крикнул Генка и снова: Ба-бах! Ба-бах!
Почти все мужики и бабы подняли руки и держали их упорно и грозно, как выломанные из забора колья.
— Дай сюда! — попыталась вырвать прокурорша у сына дробовик.
— Отцепись ты от меня! Дай хоть раз в жизни чертей погонять!
— Генка! Дай и мне пальнуть разок! — подоспел Рыжий жох.
— Що ж ти твориш? Ганьбиш нас лише? Що народ про нас подумає? Зовсім від горілки здурів? — накинулась на Генку Вика, повиснув на дробовике. И пока успокаивали любителя пострелять на собственной свадьбе, между гостями завязался спор, который дошёл аж до драки: