— Ты шо не поднял руку?!
— Так не хочу, чтоб к нам сюда москали заявились управлять!
— Правильно! Лучше с Киевом, чем с Москвой!
— Ах ты, рожа бандеровская!
— Да ты сам за шмат сала с цыбулей да з горилкой и родину, и батьку с мамкой продашь!
— Держи в харю!..
— А-а-а! Наших бьют!..
И завязалась потасовка, в которой пострадала не одна челюсть и не один глаз. Хорошо, что ополченцы были на свадьбе — они быстро утихомирили толпу взбесившихся местных политиканов.
Гул окончательно стих. Шарип Ахмедович налил себе полную рюмку горилки, выпил её молча, закурил и обратился к участковому и директору:
— Знаете, что я вам скажу? Знаете? То-то!!! Не хватает вашему славянскому народу уважения к предкам, к родителям своим, к детям своим. Отсюда все ваши беды!
— Что значит «не хватает уважения»? — возмущенно поинтересовался Изиль Лелюдович.
— Вы хоть раз слышали, чтобы на Кавказе своих детей убивали, а их органами торговали? Нет, не слышали! А вот когда в Днепродзержинске из роддома пропали почти сорок малышей и родителям сказали, что их дети умерли от эпидемии и они похоронены на местном кладбище, то ваша общественность даже не чухнулась! А ведь потом выяснилось, что в могилах вместо детских останков оказались мешки с мусором…
Ябунин с директором сконфузились и вначале не нашлись что ответить, а Шарип Ахмедович продолжил:
— Война эта вся! Кто её замутил? Сплошное сборище ублюдков, желающих разбогатеть на чужой крови и человеческих органах! — мысли его бежали наперегонки, хотелось сказать всё и сразу. — Все знают, что государственные долги легко списываются войнами! И чтобы сдуть охрененный долг, администрации Барана Обамы необходимо было втянуть Россию с Украиной в военный конфликт! Да ёще все эти наёмники! Ни офицерской чести, ни регулярной армии, ничего нет! И корень в этом один — нет уважения к предкам и потомству… — он снова налил и выпил, словно от переполнявших учителя эмоций был только один выход — алкоголь.
— Как же тогда назвать тех чехов и дагов, которые прибыли из диверсионных русских спецподразделений и воюют здесь за бабло? — опомнился наконец инспектор Ябунин.
— Они, по крайней мере, мирный народ защищают от солдафонов, которыми америкосы управляют и еще бендеровцы из западной Украины.
— Короче, понятно, — сделал едкий вывод Ябунин, — все славяне — козлы и ублюдки, а все кавказцы — джигиты и герои! Особенно чехи! Даешь западну хохлэнд в состав Ичкерии!
— Я такого не говорил. Да и потом среди кавказцев тоже негодяев и подлецов хвататет, но вот то, что вам всё-таки надо бы поучиться у Кавказа уважению к предкам и отечеству — это факт.
Учитель английского налил себе последнюю в тот день рюмку горилки, залихватски опрокинул её и со словами «Ладно, пойду я, празднуйте уже без меня», не глядя ни на кого, он поднялся и, качаясь, пошел к воротам, но у калитки остановился, повернулся, постоял, подумал и крикнул по-английски в сторону гостей:
— Быть иль не быть — вот в чем вопрос… — после, перейдя на русский язык, добавил: — а кто-нибудь из вас знает продолжение?
Едва удержавшись на ногах, Шарип Ахмедович поднял вверх указательный палец и, сказав: «Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль нужно оказать сопротивление?», он отправился восвояси.
— Вроде бы нормальный мужик, а как выпьет лишнего, начинает всякую муть нести, — встряхнув своей седой гривой, констатировал директор Огрызко и как-то извиняющеся-глупо улыбнулся Ябунину.
— Запомни, Лелюдыч, — с трудом выговаривая слова, серьёзно заговорил участковый инспектор, — Хороший чеченец — мертвый чеченец, даже если он обычный учитель, а не боевик…
— Ну, теперь и ты дурку включил! Давай лучше напьёмся до чертиков, может, в пьяном угаре не заметим, как вся эта хрень и закончится? Уж больно жизни мирной охота!
Пожилой казак-ополченец, внимательно наблюдавший за диалогом хмельной троицы, после ухода Шарипа Ахмедовича обратился к батюшке с поклоном:
— Честный отче, тут такое дело, на куполе вашей церкви нам трэбо поместить огневую точку. Вы не против?
— Храм наш строился не только для того, чтобы в нем молиться, крещаться, венчаться или отпеваться, он еще и для спасения служить готов. С Божьей силой ставьте все, что вам надо, а я помогу.
— Спасибо, честный отче. Простите и благословите.
Отец Григорий сложил пальцы так, что они изобразили буквы: Iс. Хс., то есть Иисус Христос, и это значило, что через него благославил казака-ополченца Сам Господь наш Иисус Христос.
Тем временем Генку и Вику усадили рядом. Справляли уже не только свадьбу, но и удачное тушение пожара: «Слава Богу! Не дали огню ешо чего погубить!», и примирение двух братьев тоже справляли. По Отрежке разнеслось быстро: «Драка! Драка на свадьбе! Москаля мочат!». Смотреть на драку сбежалась вся округа — от мала до велика. Охмелевшие бабы одна перед другой бились в пляске, хрипли от крика. Красный от жары, от самогонки, обливаясь потом, плясал попеременно со всеми бабами неутомимый дед Кузьма. Он плясал и пел с залихватскими выкриками:
Свёкром я сьогодни став,
Повезло невесте.
Дуже багато хто хотив
На её быть мисци…
В конце каждого куплета одноглазый «пират» искусно приспускал штаны и крутил наполовину оголённым задом, что вызывало у гостей непомерный смех и веселье. И даже Вахлон, прикладывая мокрое полотенце к кровоточащей брови и к разбитым губам, весело выкрикивал:
— Давай-давай! Дядь Кузьма! Давай, пират! Жги по-полной!
Степанида Владимировна вовсю нравоучала невестку:
— Если до замужества ты ходила с непокрытой головой, то теперь должна собирать волосы в узел и покрывать голову платком!
— Ещё чего! — возражала Вика, строившая абсолютно иные планы на своё замужество.
Отец Григорий истово крестился и собрался идти ко двору. Дрожание его рук выдавало волнение, он бормотал:
— Рано, рано венчаться таким супругам. Года два-три, а то и пять, пусть сперва поживут, помыкаются, попритираются, а там уже и видно будет… Там уже и поглядим, совершать ли таинство брака…
Вдруг его лицо побагровело, кулаки налились кровью, он вернулся к столу от калитки, с высоким размахом ударил кулаками по столу и закричал:
— Прихожане! Православныя!
Шеи у гостей вытянулись, в глазах поселилось нетерпение, отец Григорий продолжил надрывисто:
«Я заклинаю вас святою кровью
Спасителя, распятого за нас:
Прервите пир чудовищный, когда
Желаете вы встретить в небесах
Утраченных возлюбленные души.
Ступайте по своим домам!»
— Вы гляньте! — обратилась Людон к Изилю Лелюдовичу, — Батюшка-то наш хорилки перепил никак…
От недавней потерянности и глубокого отчаяния ничего не осталось — отец Григорий не терпел уныния, любил иметь дело с трудностями, любил и умел наступать, бороться за правду, за справедливость, и такое состояние давно стало естественным для него. Если судьба-злодейка делает ему вызов — отлично! Он его принимает!
Гости уже не разговаривали, а кричали друг другу, словно они стояли на разных берегах реки. Практически никто не услышал призывы священника. Мозги гостей и хозяев были отравлены самой жизнью, отплясывавшей в Безславинске свой танец безумия.
Прокуроршу будто прорвало, и она начала «признаваться» гостям:
— Я из шкуры своей вылезаю, ночи в справедливом труде недосыпаю, кусок недоедаю, а вкалываю, штоб народу своему приятность доставить, а вы — все меня оговорить желаете, очернить, завидуете непонятно чему! Кровопивцы!
Как казалось Ябунину, учитель Шарип Ахмедович в присутствии отца Григория вел только духовные разговоры, но сейчас самогонка осилила и его — указывая глазами на Людон, он спросил участкового:
— Хороша бабёнка-то сиськастая?
Тот даже обиделся.
— А то я со всяким отрепьем путаться стану… — и, повернувшись к Вахлону, поинтересовался: — Ты вообше-то с какой целью к нам прибыл, молодой человек?
— С какой целью прибыл — уже не знаю, зато с какой целью смоюсь отсюда — знаю наверняка! — ответил питерец и размашисто засадил стакан горилки.
«Стоп! Стоп! Стоп!» — подумал Ябунин, — «Но ведь этот чечен уже ушел со свадьбы! Он шо, назад вернулся?»
Тогда, немного пристав со стула, он принялся оглядывать гостей, искать учителя английского, но того и след простыл.
«Ерунда какая-то! Померещилось, что ль…»
— А ты уже присадил ей на полшишечки али как? — в другое ухо прошептал Шарип Ахмедович и уселся прямо на стол перед участковым, причем вместо ступней у него были копыта, а на голове виднелись маленькие рожки в виде короны — их было шесть штук!
Лицо Ябунина помертвело. От духоты, от самогонки, от людского шума, от страшного явления учителя-черта, от сознания полной беспомощности в глазах у него помутилось, в горле застрял ком. Он вскочил со стула и попятился назад.
— Может, твоя шишечка и не стоит давно? Признавайся, урядник! — страшно скалясь, говорил учитель и шел прямо на Ябунина. Каждым своим словом Шарип Ахмедович точно закапывал его в могилу.
О, как же ненавидел и одновременно с тем боялся участковый образа учителя. Ябунин смотрел окаменевшим взглядом и сжимал кулаки, ему хотелось броситься на Шарипа Ахмедовича и вцепиться в глотку. Но силы изменили участковому, по ногам ручьями побежала горячая моча. Он уткнулся спиной в стену особняка и скользнул по ней, точно в омут.
Среди звучащих криков и протестов, поднявшихся вслед за «признанием» и обвинением прокурорши Ромаковой, среди общей суматохи никто, кроме Людон, не заметил, как обмочился и упал без сознания участковый Ябунин.
Кузьма Кузьмич и Степанида Владимировна второй день свадьбы справляли с размахом, с самого утра и на всю Отрежку.
— Запьем и ворота замкнемо на весь тиждень. Довкола вийна йде, а хай люди добри знають, як Кузьма з прокуроршей сина пропивають!