— Лучше как у пришельца, чем как у меня.
— А моя мечта — слетать на Луну и оказаться в невесомости!
Осознав, что затронула больную для МарТина тему, Анна переключилась, показала язык трубочкой и отдала ему видеокамеру.
— Теперь ты меня снимай! Я самая лучшая танцовщица в мире! Эх, жаль, что сейчас нет той метлы, которую ты подарил Генке на свадьбу! А то бы я на ней полетала!
— Она понравилась тебе?
— Ещё как! Особенно идея с разноцветными бантиками и цветочками на хворостинках. Я тоже такую хочу-у-у!!!
Она кинулась в полевые цветы, закружилась в танце, оторвалась в прыжке от земли…
— «На столе, где очутились солдатики, стояло много других игрушек, но самым приметным был красивый дворец из картона. Сквозь маленькие окна можно было заглянуть прямо в залы. Перед дворцом, вокруг маленького зеркальца, которое изображало озеро, стояли деревца, а по озеру плавали восковые лебеди и гляделись в него. Все это было куда как мило, но милее всего была девушка, стоявшая в дверях замка. Она тоже была вырезана из бумаги, но юбочка на ней была из тончайшего батиста; через плечо у нее шла узенькая голубая ленточка, будто шарф, а на груди сверкала блестка не меньше головы самой девушки. Девушка стояла на одной ноге, вытянув перед собой руки, — она была танцовщица, — а другую вскинула так высоко, что оловянный солдатик и не видел ее, а потому решил, что она тоже одноногая, как и он. «Вот бы мне такую жену! — подумал он.»
— Монгол! Монгол! До тебе мамка приихала!
Как громом пораженный, МарТин очнулся от эйфории — это вопил Рыжий жох. Он прыгал на дощатом мостке, размахивая руками.
Глава 18Потреблядство
Беременная, явно предрасположенная к полноте Ализа, прислонившись лбом к прохладной стене мазанки, отодвинув ажурную занавеску, тревожно смотрела в окно — ждала своего МарТина. И то ли от гробового молчания стариков-родителей, то ли от предстоящей встречи с сыном на ресницах Ализы дрожали слезы, и она не смахивала их, не поправляла съехавшую на предплечье лямку от сарафана.
Она, как говорят итальянцы, уже переступила порог: славянские девушки, будучи молоды и красивы, тщательно ухаживают за своим телом и выглядят ошеломляюще, но стоит им только выскочить замуж, они становятся похожи на облупившийся шкаф, с отбеленными волосами и макияжем за тридцать секунд… Вот и Ализа, пошедшая больше в мать, нежели в отца, успела выйти замуж, родить, похоронить мужа, повторно побывать на собственной свадьбе и снова забеременеть. Результатом чего в наличии имелись: выжженные, неестественно белые волосы, наскоро сделанный макияж, расползшаяся фигура и безрадостное выражение лица…
Но это сейчас, а тогда, много лет назад, когда она, будучи еще молода и красива, познакомилась с британским художником ирландского происхождения, всё было иначе. Казалось, только вчера они сидели на берегу Собачеевки и смотрели на плавленую гладь реки с опрокинувшимися на неё облаками и звездами. Облака плыли против течения. Черные провалы неба были похожи то на глубокие озера в лугах, то на дымящиеся туманами ущелья. Безславинск засыпал. Где-то на окраине Отрежки визгливо, одиноко лаял щенок.
Звезды мерцали в воде, словно диковинные золотые цветы. И глаза Ализы в темноте тоже походили на сказочные цветы, выросшие в зачарованном лесу и открывшиеся только ему, Гаррету.
Той далёкой весной у Гаррета и Ализы установились те особенные отношения, которые бывают между чистым юношей и такой же чистой девушкой, неудержимо тянущимися друг к другу. Несмотря на то, что Гаррет был на двадцать с лишним лет старше Ализы, рядом с ней он чувствовал себя юношей, её ровесником. Некоторые завистливые безславинцы называли Гаррета «заграничным папиком», но Ализа не обращала на это внимания, поскольку была искренне влюблена в талантливого художника с туманного Альбиона.
Он мог не видеть ее, но все время ощущал, что она есть на земле. Когда они встречались, лицо Гаррета разом вспыхивало, словно освещенное солнцем. Трава казалась ему зеленее, вода прозрачнее, а сама жизнь насыщеннее и ярче во сто крат. Такие же чувства переполняли и Ализу, она не переставала думать о своем избраннике ни на секунду.
Тот год, когда он впервые приехал на Украину, сначала в Киев, потом в Донецк, где Гаррет занимался реставрационными работами над старыми полотнами картин и где он познакомился с Ализой, год горячей работы, напряженного и даже изнурительного труда был также самым полным, радостным годом в жизни Гаррета.
Он все время ощущал какое-то восторженное состояние души, острое желание сделать что-то такое, что не в силах сделать никто другой, кроме него, влюбленного художника.
И родителям её Гаррет тоже пришелся по нраву. Его смешной, полный ошибок русско-украинский язык особенно забавлял Натаныча. Одно только огорчало стариков — уедет их дочка единственная за тридевять земель и не смогут они видеться с ней годами…
Но самое главное — Гаррет впервые по-настоящему глубоко почувствовал всю красоту жизни, ощутил смысл своего существования, когда перед самым их отъездом в Великобританию Ализа призналась: «Я беременна! Я люблю тебя больше жизни! Я рожу тебе сына!».
И она почувствовала его состояние всем сердцем, всеми фибрами своей души, отдалась ему полностью, ничего не требуя взамен. По сути, Ализе на тот момент было всё равно где жить: в Лондоне, в Донецке, в Безславинске, да хоть на Луне, главное — чтобы с ним, с Гарретом. И больше уже никогда не расставаться.
Глава 19Неправда! Неправда! Неправда!
Натаныч сидел за столом, на котором стояли неразобранные пакеты с гостинцами, привезенными из Харькова Ализой и её новым шестидесятилетним мужем, носившим весьма распространенную фамилию в определенных кругах — Григорьян. Последний не стал заходить в хату тестя и тещи, остался ждать свою беременную жену в машине у ворот. В какой-то момент ему стало жарко и, выйдя наружу, он оголился по пояс. Носатый, большеухий, в темных чирьях на белой волосатой пояснице, Дмитрий Львович Григорьян стоял, потягиваясь, и широко зевал.
Натаныч с первого дня невзлюбил новоиспечённого сожителя дочери — «киевлянина-москвича», любившего повторять: «Не знаю, как украинец, но любой нормальный армянин с молоком матери получает простую мысль: сперва думай о России, а уже потом о себе и Украине».
Как только он не называл этого ушастого армянина: и своим любимым ругательством «фуфел мохнокрылый», и «хрюндель», и «чухоблох», и даже «шустрый аки понос»…
А после их первого совместного визита в Безславинск, когда дочь привезла МарТина на длительную побывку, Натаныч категорически отказывался даже слышать об этом, по его мнению (а мнение его было основано и на неординарных гипнотических способностях в том числе), прощелыге. Натаныч искренне не верил в их союз, считая, что жалкий великовозрастный неудачник попросту сбежал из Москвы в Киев, а после в Харьков, бездельничает и сначала бесцеремонно залез под юбку, а после уселся на шею его глупой овдовевшей дочери.
Тем более что ходили упорные слухи о брошенной Григорьяном в Москве великовозрастной дочери-инвалиде. Дарьяша, как ласково называл её сам Дмитрий Львович, была с детства натурой подлой и низкой — вся в отца. Воровала деньги у родителей, врала налево и направо, желала смерти своим бабушке с дедушкой и была абсолютно бесчестна по отношению к противоположному полу, за что и пострадала, достигнув своего тридцатилетия.
Войдя в доверие к одному молодому человеку, она женила его на себе, бесцеремонно завладела его квартирой, машиной и дачей, усадив надолго несчастного москвича в тюрьму по подложной статье за распространение наркотиков. И всё бы и дальше было хорошо и чудесненько, если бы не отец того парня. Он не простил, наказал сурово Дарьяшу Григорьян.
Будучи хирургом по профессии, он подговорил своего брата, они тщательно подготовились, тайно вывезли Дарьяшу на подставную дачу, причем сама она была в таком состоянии, что ничего не понимала и не помнила. И уже там, в импровизированной операционной было совершено возмездие — хирург аккуратно ампутировал мерзавке руки по локоть, ноги по колена и обе груди. Также ей вырезали язык, сохранив глотательные функции.
Спустя два месяца, когда руки и ноги зажили, Дарьяшу обрили наголо, выжгли корни волос, вывезли к дальнему родственнику в калужскую область и поселили в свинарник. Там, вместе со свиньями, голая, мычащая, передвигающаяся исключительно на культях, Дарьяша прожила ровно шесть месяцев. Питалась она теми же помоями, что давались хрюшкам. Один здоровый щетинистый свин положил глаз на странную, по его мнению, «хрюню», чего практически не случается в жизни свиней, и частенько совокуплялся с нею, несмотря на её активное сопротивление. В итоге Дарьяша Григорьян потеряла рассудок, сошла сума, помешалась, тронулась, свихнулась, спятила, сбрендила, чокнулась, сошла с резьбы, съехала с катушек, вольтанулась, долбанулась, ошизела, ну и так далее, и тому подобное. В одном повезло Дарьяше — пришлись эти шесть месяцев на лето и осень, а так от холода околела бы она в том свинарнике.
Как туши хавроний доставляют к заказчику на дом, так же и Дарьяша была привезена на инвалидной коляске к двери квартиры своих родителей. Из сочной, высокой, полногрудой женщины с большими изжелта-серыми глазами, Дарьяша за восемь месяцев превратилась в бабку-инвалидку, узнать которую было просто невозможно. Узнаваемы были только все те же большие изжелта-серые глаза, но если раньше они были обворожительными, то теперь стали полоумными.
Испугавшись подобного возмездия над собой и не желая содержать изуродованную дочь, трусливый Дмитрий Львович кинулся в бега. Сначала в Воронеж, затем в Киев, после в Харьков, ну а дальше вы и сами знаете, что было. Хотя для многих так и останется непонятен поступок Ализы, прожившей много лет в Лондоне в среде художников: почему она вдруг согласилась на брак с аферистом-армянином в чирьях?..