Кстати, сам Натаныч был родом из Харькова, где за ним сохранилась малогабаритная двухкомнатная квартира в пятиэтажке. Эту квартиру получали ещё его родители-фронтовики в давние хрущёвские времена! За судьбу этой квартиры Натаныч переживал даже больше, чем за судьбу собственной дочери, поскольку он хотел, чтобы квартира досталась в конечном итоге МарТину, а не какому-то там альфонсу-проходимцу Григорьяну! Итак, подавляя своё тоскливое раздражение, Натаныч старался оставаться весёлым и деятельным. Он заговорил первым после явно затянувшейся паузы:
— Ну, шо, женушка дорогая, дождались-таки блудной дочери?
— Да подожди ты! — остудила его баба Зоя, после обратилась к Ализе. — Я тебе и в сотый раз скажу, што ты Мартына должна забрать к себе. Понимаешь?
— Мам, я не могу забрать его в Харьков, там тоже бунтуют и стреляют, — тихо убеждала Ализа.
— А у нас шо здесь, по-твоему? Тихая поляна с лебедями? — даже подпрыгнул на стуле Натаныч, который едва сдерживал свои эмоции.
— Доченька, я умоляю тебя! Христа ради, забери ты Мартына с собой. Он тута не сможет жить. Его вона чуть не отравили уже, потом говорят, што он сарай с прицепом и с сеном подпалил. Не дойдет это все до добра. Посодют в тюрьму или забьют до смерти! Упаси Бог! А когда у него нотебук сломался и как назло манбильник егоный украли, так он так сердешный переживал, што не может с тобой и с теткой своей переписываться… Видела бы ты. И ведь здесь стреляют каждый день! Бомбят нас, окаянные!
— Привезла я ему другой мобильник, новый. Кстати, я и сама жизнью рисковала, когда ехала. Ма, пойми же ты наконец, я на седьмом месяце, мой муж категорически против МарТина, а я не могу на этом этапе рушить свою новую семью… Я сильно и искренне любила отца МарТина, и когда он умер, мне было очень тяжко. Все отвернулись, я осталась в этом Лондоне совсем одна… И это после пятнадцати лет жизни за границей. Даже квартира с галереей — и та его сестре досталась. Да вы же все и так знаете. Я МарТина люблю, но сейчас так надо… И потом, мы же сдаём харьковскую квартиру, а сами живём в малюсенькой комнатке, копим деньги на будущее.
— Едрёна копоть! — не сдержался Натаныч, — Ты только себя и любишь. Ты с детства только о себе всегда и думала, мышь волосатая! Жаль, шо из-за болезней твоей матери у нас более детей не появилось. Жаль-таки, шо мне за собственную дочь так стыдно, шо в зеркало глядеть тошно.
— Папа, ну ты чего такое несешь?
— Ну, тошно тебе к примеру не из-за энтого. Рожа-то от самогона вона какая! За неделю не обсерешь! — упрекала Натаныча его жена в отместку за пьянку на свадьбе.
— Это ты, дочка, шо несешь?! — возмутился Натаныч, — И ты шо несешь, похабница? Тоже мне, жена!
— А ты — старый алкаш!
Бэб-Зая плюнула в желто-рыжую бородку Натаныча.
— Закройте-таки отверстие в черепе закрытием нижней челюсти!
— Чего? Я не поняла.
— Рот закрой, вот чего! — кипел Натаныч, и, повернувшись к дочери, продолжил: — И не мастери мне невинность на лице! Ты и в заграницы-то подалась не по чувствам, а в поисках легкой жизни! Твоё главное занятие — это потреблядство!
— Прекратите вы оба чушь нести! — возмутилась Ализа.
— Дед, хватит балагурить. Не об энтом щас говорить трэбо. А ты, дочка, знай, забьют его здесь, точно забьют! И погубят…
— Да кто его здесь тронет? — возразила Ализа, — У кого рука-то на него подымется?
Резко открылась дверь, и в хату заскочил запыхавшийся МарТин. Увидев маму, он кинулся ей в объятия:
— Мамочка, любимая!
Но Ализа аккуратно отстранила его, защищая своего нерождённого ребенка, заговорила по-английски:
— Да, мой любимый МарТин. Ты правильно подумал. У тебя скоро родится младший братик.
У МарТина перехватило дыхание — сразу столько радостных событий и новостей обрушилось на него:
— Ура! Мама! Ура! — но вдруг он резко разволновался: — Он будет такой же, как я?
— Нет-нет. Твой брат будет обычный. И, чтобы он спокойно родился, меня должны положить в больницу на несколько месяцев. Поэтому мы с тобой не сможем видеться это время.
— Я понимаю. Просто я очень сильно соскучился по тебе.
— Я знаю. И вот еще что, у бабушки с дедушкой ты тоже не можешь оставаться. Здесь все против твоего присутствия. Здесь идёт война. Я привезла документы на разрешение поместить тебя в специальное место, похожее на бойскаутский лагерь или санаторий. И завтра ты туда поедешь. А потом я тебя оттуда заберу, и ты будешь жить вместе с нами, с моим новым мужем и с твоим младшим братиком.
— Мама, а как же репортаж?! Мне же дали задание снять фильм про деревню! Вот видеокамера!
— Не переживай. Ты же ведь уже что-то отснял?
— Да, конечно! Я много снял!
— Вот я и передам сама журналистам твои записи. Или можно попросить директора школы, чтобы он передал.
Радостный крик его тут же замер. У МарТина забилось сердце, он почувствовал что-то неладное. Взволнованные, наполненные тревогой глаза бабушки Зои, угрюмое лицо Натаныча не предвещали ничего хорошего. Создавалось впечатление, что ему собираются сообщить нечто ужасное. Так же тревожно было тогда, когда мама сообщила МарТину о смерти отца.
— Мамочка! Ты правда заберешь меня? А где этот лагерь?
— Не очень далеко отсюда…
В этот момент раздался сигнал клаксона автомобиля — гудел новый Ализин муж. Она выглянула в окно и крикнула по-русски:
— Да, сейчас! Иду уже!
— Мир исчезнет не оттого, что много людей, а оттого, что много нелюдей… — сказал Натаныч, который, к его сожалению, не понял диалога между его дочерью и внуком. А Ализа снова перешла на английский:
— МарТин, я тебя обязательно заберу! Просто сейчас так будет лучше! Лучше для всех нас!
И она обняла сына, прижала к своему боку, голову повернула в сторону иконы, висевшей между посудным шкафом и кроватью. Икона была старого письма, большая, с Богородицей в центре, а по бокам ангелы и звери держали свитки грамот, которые свернулись от вековой тайны, в них написанной.
— Мамочка не уезжай, я хочу показать тебе речку, косогор, церковь, церковь обязательно! Там внутри так красиво… И Энни! Обязательно Энни! Она очень хорошая! Мамочка, просто побудь со мной чуть-чуть! Мама, чуть-чуть! Я так люблю тебя, мама!
Ализа с пересохшим от сильного волнения горлом достала из бокового кармана своей ветровки небольшую рамку в виде сердца, в которой была фотография. На фото были запечатлены она и отец МарТина перед самым отъездом в Англию.
— Здесь, сынок, ты, я и твой отец. Мы сфотографировались на память в аэропорту. Ты сидишь у меня в животе, точно так же, как и твой братик, который скоро родится. Береги эту фотографию, твой отец очень сильно любил тебя.
МарТин всё понял. Это было прощание. Возможно, навсегда. Мама больше не приедет. Впервые в жизни он почувствовал себя взрослым. Бабушка сидела на кровати с опущенной вниз головой. Дед, подперев щеку рукой, низко склонившись над каким-то исписанным листком бумаги, шевеля губами и постоянно поправляя очки, внимательно читал и хмурился. МарТин набрался сил, глубоко вдохнул, включил видеокамеру и попросил:
— Мамочка, скажи что-нибудь на память в объектив. Я буду смотреть на тебя там… В бойскаутовском лагере.
У Ализы затряслись руки, кровь хлынула в затылок, колени ослабли и онемели губы. Она не выдержала, сорвалась и разрыдалась. Закрыв лицо руками, она облокотилась о печку, чтобы не упасть. Бабушка Зоя не выдержала этой картины, встала и, опираясь на костыли, заковыляла во двор. Будто оправдываясь перед своей матерью, Ализа по-русски крикнула ей вдогонку:
— Я больше не могу, у меня сейчас сердце остановится, — и сразу посмотрев на МарТина, в объектив его включенной видеокамеры продолжила по-английски: — Я люблю тебя, МарТин… Люблю сильно, — затем снова по-русски: — Сынок! Прости ты меня, Господи! Если сможешь, прости!
— Да шож ты творишь!? Сына родного на армяшку променяла! — Натаныч побагровел от злости. — Шож вы с меня делаете? Не мучай ты его! Этож не по-человечьи, сволота ты эдакая!
Карие, выпуклые глаза Натаныча стали вдруг злыми, красными, сочные губы сжались, потвердели. Он вытянулся и, словно проклиная, громко и грубо закричал:
— Залупадрянь ты, а не дочь мне! Проваливай отсюда к своему хачику Григобяну! И шоб я твоей ноги здесь больше никогда не видел! Во-о-он!
Ализа кинулась прочь из хаты. Натаныч с такой силой саданул кулаком по столу, что с него слетела ваза с сильно пахучими цветами лилий, привезёнными его дочерью для МарТина, и разбилась об пол. Рассвирепевший, потерявший в гневе свое лицо, Дэд-Натан крутил козью ножку, бурча себе под нос матерные слова. МарТин оцепенел. Он не понимал, сколько прошло времени с того момента, как мама выбежала на улицу — секунда или вечность? Словно сквозь сон почувствовал МарТин, будто чьи-то сильные руки схватили его за плечи, выволокли на крыльцо и столкнули вниз по ступенькам. На лавочке у калитки сидела бабушка Зоя и шептала:
— Господи, спаси рабу Твою Ализу… Святыми молитвами прости моя прегрешения.
За невысоким забором тронулась с места незнакомая старенькая машина российского производства, на заднем сиденье которой МарТин увидел заплаканное лицо мамы.
— Мама, мамочка любимая, я буду тебя ждать, я всё понимаю…
Вдруг руки МарТина, словно не повинуясь, схватили его за голову, по щекам сползли вниз, зажали рот, и уже пришлось кричать сквозь пальцы:
— Неправда! Неправда! Неправда!
Поверить в то, что его бросила мама, было сложно, скорее, невозможно. Ведь он не сделал ничего такого, чтобы с ним так поступила родная мать. Сердце МарТина сильно забилось, в груди запылал огонь, всё тело затряслось, словно в лихорадке и, превозмогая страх и тревогу, он побежал за удаляющимся по пыльной дороге автомобилем.
«Мама, мама! Дай я просто обниму тебя ещё раз на прощание! Ну, почему ты так мало побыла со мной? Мама!..» — крутилось одно и то же в мыслях нашего необыкновенно сердечного МарТина. Добежав до окраины Отрежки, он остановился недалеко от самодельного блокпоста, силы покидали его слабое тело, машины уже не было видно на горизонте, и МарТин упал на колени прямо посреди дороги. Ополченцы в камуфляжной форме, которые готовились перейти от обороны к наступлению, угрюмо смотрели на странного подростка, лопочущего на непонятном языке. Небо потемнело, налилось св