На узкое, сухощавом лице Димоши невольно появилась улыбка. Лицо Анны, переминавшейся от волнения с ноги на ногу, засияло от радости. Она подошла к отцу и, привстав на носки, обняла его, замерев на секунду, и тут же оттолкнула, опустила глаза, тихо сказала, протягивая букет полевых цветов:
— Это тебе.
— А это тебе, — в ответ отдал отец подарочный пакет. Анна достала из пакета куклу и, не сразу сообразив, как реагировать на такой подарок, решила снова обнять его и поцеловать в колючую щеку.
Не отважилась Анна назвать своего отца «папой» из-за его странного, неловкого поведения. «Димошей» тоже было называть неловко да и глупо как-то. Так они и стояли еще какое-то время, искоса разглядывая и оценивая друг друга, пока Димоша не заговорил:
— Это… Ты возьми пока цветы… Ну, до дома донеси их, а там я уже их у тебя заберу, а то как-то не по понятиям мне с букетиком по деревне шариться. Догоняешь?
— Конечно-конечно.
И снова узкое, суховатое, обросшее за дорогу лицо его осветилось улыбкой. Карие, с искринкой, глубоко посаженные глаза под широким лбом глядели дружелюбно, по-родственному. Даже заметный темный шрам над левой бровью не делал лицо его хмурым — радость, веселье и радушие светились на нём.
Они шли рядом до самого дома, боясь не то что бы взяться за руки, а даже обмолвиться лишним словом. Оба понимали, что надо идти на встречу друг другу, искать некое понимание, компромисс, ведь это не письма писать. Димоша кашлянул пару раз, спросил:
— Как учеба? К экзаменам-то подготовилась?
— С учебой всё в порядке. И к экзаменам готова.
— Ну, и ладно… Поди и парень уже есть? — поинтересовался Димоша, усмотрев сквозь тональный крем свежие засосы и ссадины на шее дочери.
— Нет. Никакого парня у меня нет.
«Врёт, писючка. Ну ничего-ничего. Пройдёт время, задружимся, и будет всё мне рассказывать».
«Неужели он разглядел эти чертовы засосы и ссадины!? О Боже, ну почему это случилось именно вчера?! Почему я не послушала бабушку и поперлась на эту фигову свадьбу?! Дура! Дура! И ещё раз дура в квадрате!»
Так и добрели они до своего дома, напоминая случайных попутчиков, вынужденных терпеть общество друг друга до конечной точки назначения. Лишь обмолвились парой фраз по пути:
— В Безславинске-то всё как изменилось, не признать его теперь…
— Наверное, я слишком мала была, чтобы помнить, как тут раньше всё было.
Но, зайдя в дом, Анна неожиданно для себя самой переменилась в настроении и, резво подбежав к обеденному столу, усадила на стул подаренную куклу, после лёгким движением руки сдернула со стола тонкую ткань, под которой притаились разнообразные яства.
— Вуаля! — заявила она. — Всё сама приготовила!
— Спасибо. Очень приятно.
— А хочешь, покажу, как умею? — спросила она, кладя руку на большой полосатый арбуз — дорогой деликатес из Ирана.
— Давай, — кивнул Димоша.
Придерживая рукой вершок, Анна ловко хватила арбуз вдоль полосок так, что он при этом не развалился, а только пустил розоватые слезки по надрезам. Но, когда она убрала руку, иранское чудо мгновенно раскрылось алым цветком на серебряном подносе.
— Но, ты это… Вот что, погоди со жратвой. Давай, пока тещи нет, поговорим чуток.
Анна снова напряглась, села на стул, её отец устроился напротив и попросил,
— Короче, так, ты попробуй понять меня правильно…
— Я все простила. Я очень ждала тебя, папочка. Давай не будем сейчас об этом. И, кстати, ты тоже прости меня, что наговаривала на суде про тебя всякие гадости и неправду. Маленькая была, говорила под руководством бабушки.
— Я понимаю. А теща? В смысле бабушка твоя…
— Она тоже почти все простила. Кстати, у меня для тебя есть небольшой подарок! — воскликнула Анна и кинулась к шкафу, а уже через мгновение вернулась с новеньким галстуком в руках.
— Вот. Это тебе. Настоящий Hugo Boss!
— Спасибо… — и Димоша, чтобы разрядить обстановку и отвлечься от щепетильной темы, решил надеть новый немецкий галстук. Все шло хорошо, пока он распечатывал красивую упаковку, но как только он принялся завязывать стильный галстук, ничего не вышло. Как ни завертывал, как ни перекладывал он из руки в руку плывущий меж пальцев галстук, непременно получался простой узел.
— Егучие рога! Да что такое?! — обозлился Димоша и в десятый раз стал складывать на щепоти новую комбинацию.
Анна рассмеялась:
— Чего ругаешься? Не умеешь, что ли?
Ее отец, наклонив голову набок, обмотал по белому воротнику сорочки галстук и, замерев, держал его под подбородком, не зная, в какую сторону и как наложить одну половинку галстука на другую.
— Давай помогу, — продолжая смеяться, она отобрала у смущенного Димоши галстук, переложила его с ладони на ладонь и, перекинув концы, неуловимо быстро затянула элегантный продолговатый узел.
— Хоть на витрину становись! — оправляя воротник сорочки, подмигнув, сказала Анна.
Настроение у отца явно улучшилось:
— А что это мы, всухую будем праздновать? Я щас по-шурику до магаза и обратно… — Димоша встал, направился к двери, задумался, побарабанил пальцами о дверной косяк и пояснил: — Надо бы мне помыться-побриться с дороги и это… Короче, вот только с баблом напряг, всё на мобильник и куклу потратил.
Анна подумала: «Не буду сейчас говорить о разговоре с прокуроршей. Вот вернётся из магазина, и попрошу его пойти вместе со мной прямо к ней домой. Уговорю его схорониться на время в её особняке…».
Анна, не говоря ни слова, достала из серванта шкатулку. В ней лежали деньги, накопленные ею за долгие годы на оплату обучения в Академии танца. Затем она подошла к отцу и вручила ему своё состояние.
— Вот. Возьми сколько надо.
— Тещины, что ли?
— Да нет, мои. Почти десять лет копила. Экономила на всем, на чем могла… Вот и скопила.
— На платье свадебшное что ль?
— Нет. Не на платье. На учебу…
Глава 23Ах, черт бы тебя подрал!
Всё в том же сельмаге, по-прежнему расположенном на улице Крематорской, у прилавка стояла неизменная Людон с «тяжелой головой» и перебинтованной шеей. И если первая раскалывалась после свадебного гулянья, то вторая жутко ныла после пчелиной атаки. Единственным спасением была третья банка холодного пива и сигарета, уже восьмая за сегодняшний день. Дверь открылась, и на пороге появился гладковыбритый Димоша. Он немного постоял, сделал пару шагов в сторону прилавка и сказал:
— Здорова, барышня-хозяюшка!
— Здорово, коль не шутишь.
Потом посетитель подошёл совсем вплотную к прилавку, пристально разглядывая продавщицу, и поинтересовался:
— Погодь-погодь, Людка, ты, что ли?
На опухшем с похмелья лице Людон малиновел напомаженный рот. Брови её были неузнаваемо черны, от уголков глаз тянулись к вискам широкие полоски, замалёванные чем-то синим, а над зелёной банданой торчала копна ярко-красных, тоже не Людониных волос — перестаралась с цветом, готовясь к свадьбе. Всё на её лице было неприятно-чужое, и только глаза, зелененькие пуговки с удивленно расширенными зрачками, оставались прежними. «Людкиными зеньками»!
— Ну, допустим, я. А ты Димоша… Щербатый! Я тебя узнала!
— Он самый.
— С зоны, что ли, сбежал?
— Откинулся я по закону. И справка при мне.
— Нашёл время-то — самое «подходящее» для откидки.
— В смысле?
— В том смысле, что делать здесь сейчас совсем нечего. Палят кругом без остановки.
— Понятно. Боишься, поди, меня-то?
— Чего мне бояться, ты не медведь…
«Хороша бабец, нечего сказать. Кабы так начать, чтобы не спугнуть. Уж больно хочется эти сиськи помять, как раньше…»
Димоша прищурился, поводил плечами, Людон игриво приподняла правую бровь.
«Ох, Щербатый! Так и кинулась бы на тебя сейчас! Чего же ты тянешь? Али забыл, как мы с тобой до твоей свадьбы проклятущей кувыркались? Али забыл, как я ласкала тебя?»
— Горилка хорошая имеется? — спросил Димоша.
— Имеется…
Людон ответила томно, провела языком по верхней губе и глубоко затянулась сигаретой.
Десять лет сексуального воздержания, именно такой срок отсидел Димоша в далёкой колонии строгого режима на Львовщине, приносили свои плоды. Контролировать страсть не представлялось возможным, а потому, чувствуя крайнее обострение сексуального аппетита, Димоша повёл себя несдержанно и вызывающе. Единственной целью такого поведения было удовлетворение физической потребности. Он, не церемонясь и не растрачиваясь на прелюдии, с ходу взял на абордаж все «снасти», хранившиеся под сарафаном его давнишней знакомой. Причем последняя была абсолютно не против подобного нападения, и сама оттащила своего неожиданного воздыхателя в подсобку. Возня, смахивавшая на хаотичные обнимания, внезапно закончилась прямо на полу узкого помещения между длинными полками, так что Людон едва успела расстелить на прохладном цементном полу висевшую на гвозде телогрейку.
— Ах, черт бы тебя подрал! Щербатый! — вздохнула Людон, пылко обнимая его за голову и жадно целуя в губы. — Давай же скорее, что ты там возишься?
Но Димоша вовсе не возился — напротив, он на редкость проворно задрал на ней юбку. Расстегивать бюстгальтер времени уже не было, поэтому он торопливо задрал его вверх и встал перед Людон на колени. Черные чулки, пояс для резинок, тонкие, ажурные трусики — всё то, что она не успела переодеть после свадебного гулянья, к которому готовилась подстать столичной моднице… Он так и не стянул их до конца, оставив на белой босоножке правой ноги.
Несколько мгновений Димоша жадно ласкал продавщицу горячим и влажным языком, добиваясь давно забытых сладострастных стонов, а затем приподнялся и вошел в нее, поразившись упругой силе своего возбуждения.
«Ну и хрен с ним, что куни западло, — подумал Димоша о своих ласках, — а мне нравится!»
Задыхаясь и неистовствуя, он то прижимался раскаленной щекой к прохладно-гладкому чулку ее правой ноги, то кусал губы, стараясь передать ей рвущуюся наружу энергию.