Прервав череду сдержанных стонов, Людон вскрикнула так громко, что вчерашний зэк очнулся. Он сделал еще несколько резких и сильных толчков, но она уже обмякла и перестала подаваться им навстречу, принимая их покорно и расслабленно. Димоша содрогнулся, выгнулся и, заскрежетав зубами, изо всех сил прижал ее пышные груди к своему лицу…
— Ты живой там? — спросила Людон, пока он еще задыхался, не разжимая объятий и мечтая совершить нечто такое для того, чтобы эта чудная женщина, умеющая дарить такие мгновения, на ближайшее время сделалась его собственностью.
— Да… да… А ты? Жива? — с трудом приходя в себя, пробормотал он.
— Ну, ты монстр…
— Типа того. Бухнуть охота.
— Не вопрос.
Через несколько минут, приведя себя в порядок, они молча вышли из подсобки и направились к покинутому ими прилавку. Там Людон, используя одно из её любимых выражений — «по-шурику», накрепко закрыла изнутри входную дверь магазина и организовала импровизированное застолье.
Димоша, держа в руке стакан с горилкой, заявил с некоторой ноткой сарказма:
— Вот я откинулся, какой базар-вокзал… За свободу, Людон!
— Будь здоров!
Выпили, закусили, закурили, помолчали, после, будто оправдываясь, Димоша пояснил:
— Прикинь, Людон, десять лет без бабы… Охереть можно.
Глаза Димоши и Людон пылали пьяным возбуждением.
— Ну, теперь всё на свои места встанет. Ща я колбаски ещё настругаю и баночку с корнишончиками организую.
Димоша был старым лагерником, поэтому «не знал слов любви» и не стал дожидаться никаких «корнишончиков». Вместо этого он снова схватил женщину в объятия и принялся целовать в губы, шею, плечи, одновременно с этим стягивая сарафан. Людон, в свою очередь, не менее проворно стянула с него джинсы.
Второй раз они «скоитусились» прямо на полу магазина, после чего перешли в подсобку, затем вернулись к скромному застолью, выпили, закусили, покурили, и последнего на этот день оргазма достигли прямо на прилавке, лихо разбросав по сторонам весь товар.
Обнявшись, они постепенно приходили в себя, словно спускаясь с неба на землю.
Этот разговор без трусов продолжался два часа кряду и был прерван только приходом случайного посетителя, громко барабанившего в дверь магазина.
— Закрыто на санитарный час! — крикнула Людон, и стук прекратился. Словно придя в себя после долгого наваждения, Людон поправила красную прическу и распорядилась: — Так, ну хватит, маньяк щербатый. Одевайся давай, а то устроил мне тут погром и срамоту какую-то, не дай Бог, кто увидит — работы из-за тебя ещё лишусь.
Димоша подчинился, и уже через пять минут они сидели на лавочке у магазина, курили и разговаривали:
— А я вот что спросить хочу — тебя совесть не мучает, что ты свою женушку невинную прибил?
— Да не невинную. Потаскуха она была, — пояснил Димоша, смачно сплюнув наземь, — это доказано четко!
— Так ведь и не скажешь. Всегда такая вежливая, учтивая да кулютурная была.
— Потенциальный предатель всегда вежлив и чрезмерно приветлив. Кроме этого она ещё и лицимерка была подлючая. Все чувства всегда только изображала, клятвы навеки давала. Змеюка короче.
— Ну, не убивать же за это.
— Да не убивал же я её! Реально не убивал. Все же знают, что я просто шибанул её за измену, а она потом споткнулась, грохнулась башкой и сразу кони двинула, даже до больнички не довезли. Меня, кстати, дочура моя Анюха простила за всё!
— То, что дочь простила — это хорошо… Хотя знаешь, Щербатый, никто никогда никого не прощает, просто у кого-то память короче, чем у другого. Вот и всё.
— Наверное, ты права. Буду надеяться, что память у моей Анюхи совсем короткая.
— Я её, кстати, вчера на свадьбе видела. Красавица. Говорят, балериной стать хочет.
— Ну да. В Россию, в Питер собралась ехать. У меня ведь, кроме неё, никого и нет в этой жизни. Я ж детдомовский, если помнишь…
— Да ладно! А я думала, ты сибиряк и у тебя там родня.
— Сибиряк, но родни нет. Один как волчара. Меня на омском вокзале нашли, когда мне всего три года было, вот в детдом и определили. Подкидышем много лет звали, пока на место всех не поставил…
В слове «поставил» читалась чуть ли не вся жизнь Димоши, начавшаяся с трёх лет на омском вокзале. Людон это понимала и смотрела на своего желанного мужчину с восторгом. В сильном, смелом его лице, во всей геркулесовски-могучей фигуре чувствовалась холодная внутренняя уверенность, которая покоряет не только женщин, но и многих мужчин. Ловкость, удаль, бесстрашие Димоши навсегда запомнились Людон ещё с давних пор.
— К нам-то сюда как тебя занесло?
— После армии не хотелось вертаться в этот поганый Омск, вот с Юркой сюда и прирулил. У него здесь сестра жила, она замуж за хохла выскочила и с Воронежа сюда перебралась.
— Так ты с Юркой толстым вместе в армии служил?
— Ну да. И дембельнулись вместе. Вот. Потом с Анташкой познакомился, она как раз на побывку из Донецка приехала, училась там в педагогическом колледже. Как и её мамаша, хотела учителкой стать. По музыке… Потом поженились. Я её фамилию взял, чтобы своё детдомовское прошлое пореже вспоминать. Хотя моя фамилия красивая была — Коршунов, а её какая-то петушиная… Надуйкина, бля!
— Помню. Молодые мы тогда все были, — посетовала Людон. — Странно только, шо меня ты вычеркнул из своих воспоминаний. Помнишь, как ещё до Анташки твоей зажигали?
— Помню, но смутно…
— А я вот тебя часто вспоминала…
— Ну, а ты-то как жила все эти годы?
— Я-то… Помотало меня по белу свету. Как только ты женился, я в Киев подалась за «лёгкой жизнью». Устроилась сначала уборщицей в большом торгово-развлекательном центре, а больше никем и не брали, ведь образования-то у меня не было никакого. Я ж даже школу восьмилетнюю не закончила, после седьмого класса плюнула на образование. Короче, народа тьмуща в этом киевском центре работало. Задружилась с охранником одним, он, кстати, с Донецка был, земляк наш. Жить стала с ним в его комнате. Всё экономила. Потом он меня в офис секретаршей пристроил, до сих пор понять не могу, как ему это удалось. Вот. Хозяин там был — наивный мужик, хотя уже и взрослый. Я ему всякие басни рассказывала про свою жизнь никудышнюю, про моих «родственников-погорельцев», а он и верил. Деньгами помогал, вещи сумками таскал для меня и моей родни. И так два года продолжалось, подоила я его по полной программе! Даже с женой его умудрилась развести. Всё ради меня бросил. Продал бизнес, уехали мы с ним в Одессу, а одним осенним утром я собрала вещички да смылась от него. А он, дурак, взял да повесился в гостиничном номере. Тогда я в Донецк и подалась, всё ж поближе к дому. Там меня закрутило по полной программе, вспоминать стыдно…
— По рукам пошла?
— Типа того. Молодая была — глупая. Парней поменяла уйму. Да остановилась на одном мудаке, наш, кстати, из Безславинска.
Неожиданно Димоша рассмеялся. Но не от рассказа продавщицы, а скорее от своего непривычного состояния — быть на свободе, сидеть после ошеломительного секса с женщиной (а не с каким-нибудь зоновским омерзительным, опущенным петухом!), быть пьяным и ни от кого не прятаться! Действительно, смешно! От смеха карие глаза Димоши увлажнились и заблестели, лицо залучилось веселыми морщинками. Казалось, что и темная подкова шрама над левой бровью тоже засмеялась.
— Ты чего ржешь как мерин? — нахмурилась Людон.
— Не над тобой, не дрейфь, над собой.
— Понятно…
— Ну, и? Кто таков был тот мудак из Безславинска?
— Ты его не знаешь.
— А мудак почему?
— Да пил, бил меня и не работал. А я его содержала на свою зарплату мизерную. Устроилась в столовку посудомойкой и спину там гнула с утра до ночи. Хорошо хоть пожрать удавалось каждый день приносить, а то бы так с голоду с ним подохли. Так и промучилась несколько лет. Затем залетела от него, а на пятом месяце выкидыш был, врачи сказали — преждевременные роды, и спасти ребёночка не смогли. Девочка была…
Людон замолкла, всплакнула, вспомнив то тяжелое время.
— Это тебе обратка случилась за то, что ты босса своего наивного на бабло разводила на доверии, с женой разлучила и до смерти предательством своим паршивым довела. Да и за жизнь распутную тоже ответку держишь. Уж поверь мне, за всё платить приходится.
— Наверное, ты прав, — согласилась Людон, покорно проглотив все оскорбления Димоши, вытерла ладонью щеку от слезы и продолжила: — Короче, когда всё это случилось, решила вернуться домой в Отрежку. Как ни крути, а здесь всё родное. Устроилась сюда в магазин. Хозяин хоть и жадный хохол, но порядочный.
— Его, поди, тоже на доверии разводишь?
— Неа, хватит, наразводилась уже.
— А шуры-муры крутишь с ним?
— По началу было чутка, но сейчас всё, довольно этих шур-мур.
— Хочешь сказать, что мужика вообще никакого нет?
— Почему нет, клеится ко мне инспектор Ябунин, но я этого хряка не подпускаю. Да теперь и не нужно совсем.
— Это почему же? — ухмыльнулся Димоша.
— Ты ж вернулся. Вона как я тебя встретила, Димон…
— Да уж. Раньше были Димоша да Анташа, а теперь Димон да Людон! Встреча удалась. Неизвестно, как меня тёща примет…
— Ну, а ты, на чьей стороне быть собираешься?
— В смысле тёщи?
— Да какой нафиг тёщи?! Я по поводу войны!
«Шли бы вы все с этой войной к ебени-фени! — подумал Димоша, прищурено глядя вдаль. — Мне бы главное до осени дотянуть, до холодов, кое-какие вопросы здесь порешать, а там уже к другану в Сочи подамся. И пусть эта Украина со своей Новороссией катятся куда подальше! Пусть тут без меня мерзнут…»
Находясь в заключении, Димоша активно следил за прогнозами международных политиков и знал, что до конца года на Донбассе прекратят существование 22 угольных шахты. Он понимал, что ситуация на шахтах Донбасса обострена до предела. Ведь в Донецкой и Луганской областях, где добыча угля еще не так давно была основной статьей доходов, поступающих в местные бюджеты, на момент освобождения Димоши не было средств даже на то, чтобы законсервировать нерентабельные шахты. Предвидеть страшную для всей Украины и Новороссии грядущую зиму было несложно даже школьнику.