— Открывай, дед, к морячку мы.
— Так гуляє він с жинкой и с малым!
— Тогда посылку для него прими.
— Кидай через забір.
— Ты охренел? Она полтонны весит! В газели лежит, выгружать трэбо.
Железные ворота медленно поползли в сторону. Обе машины оказались на территории двора и, мягко шурша шинами, подкатили к центральному входу в особняк.
Пока ворота закрывались, из кузова газели выскочило четыре человека в униформах и масках на лицах. Асусен Акаков тоже натянул маску и жестом указал «дружку» с розовым лицом последовать его примеру.
Дверь отворилась, и на пороге показался дед Кузьма, к голове которого тут же был приставлен ствол пистолета.
— Тихо, дед, ежели жить хочешь…
Как во сне, возвращался домой МарТин, прижимая к окровавленной груди видеокамеру. Рваными отрывками в его голове всплывали фрагменты недавних событий: вот он бежит к Энни, чтобы рассказать о своей маме, вот он видит много крови и бушующего отца Энни, вот он уже с Энни во дворе, дальше откровение, признание, поцелуй… Затем с соседкой он тащит беспомощную Энни в дом, там опять этот запах рвоты, свежей крови, он теряет сознание и падает на пол, словно в безмолвную трясину…
Проходя мимо освещенного особняка прокурорши, МарТин вдруг вспомнил их недавний разговор с Энни:
«Я самая лучшая танцовщица в мире! Эх, жаль, что сейчас нет той метлы, которую ты подарил Генке на свадьбу! А то бы я на ней полетала!
— Она понравилась тебе?
— Ещё как! Особенно идея с разноцветными бантиками и цветочками на хворостинках. Я тоже такую хочу-у-у!!!»
Он остановился, посмотрел на окна, в которых горел тусклый свет. Внутри дома двигались тени людей.
— Очень плохо просить подарок обратно, но для Энни метла сейчас важнее, чем для жениха и невесты, — тихо сказал МарТин, подошел к воротам и толкнул калитку. Она открылась.
Тем временем в особняке никто не ждал гостей, а Степанида Владимировна, уютно расположившись в огромном кабинете с сигаретой в руках, отходила от «Пира во время чумы». Несмотря на всю торжественность момента, одета эта грузная женщина с вальяжно-покровительственными манерами была весьма по-домашнему — в короткую рубашку красного цвета, подпоясанную поясничным корсетом — остеохондроз замучил, светлые спортивные брюки и мягкие домашние мокасины. Если бы на ногах у Ромаковой были красные шаровары и сапожки, она бы была похожа на казака из Запорожской сечи. Сидя в кресле, прокурорша свободной рукой поглаживала лежавшего у её ног огромного мраморного дога, своего любимого Айдара, который, как обычно, периодически зевал во всю пасть, обнажая страшные зубы и длинный розовый язык. Другой рукой она почесывала свою огромную грушевидную грудь.
Во время одного из таких зевков в кабинете появился «дружок» с розовым лицом, спрятанным за черной маской. Как только он вошел, вальяжность прокурорши мгновенно улетучилась. Она порывисто поднялась с кресла и кинулась к письменному столу. Выдвинув верхний ящик, Ромакова достала оттуда пистолет, передернула ствол и навела его на чужака:
— Ты ещё кто такой?
Айдар грозно зарычал и сделал несколько шагов в сторону ростовского «добровольца».
Из-за спины «дружка» выглянула голова деда Кузьмы с приставленным к виску дулом пистолета.
— Ось и до нас дісталися… — печально констатировал Кузьма, которого, толкая в спину, завел в центр кабинета кавказец-бородач.
— Айдар! Сидеть! — приказала прокурорша.
— Правильно, Айдар, посиди, покамест мы с твоей хозяюшкой все вопросы порешаем, — угрожающе вкрадчиво заговорил Асусен. — Настало время, тётя, по счетам платить…
Кавказец-бородач внимательно посмотрел на висевший на стене короб, обрамленный красивой резной рамкой, в котором под стеклом красовался дореволюционный золотой кортик с надписью «За храбрость». Эта награда, приравнивавшаяся когда-то к ордену, была приобретена прокуроршей Ромаковой много лет назад у перекупщика краденного, и все эти годы она выдавала неизвестно чей кортик за семейную реликвию. Дескать, во времена правления Александра I её прапрадед, боевой офицер, получил золотое оружие за совершенный подвиг перед отечеством! В эту легенду верил даже Генка…
Разговор главаря банды Акакова и прокурорши Ромаковой, моментально уловившей кавказский акцент собеседника, с самого начала пошел тяжело. В воздухе повисла опасность. И даже уютная обстановка кабинета, сделанного в помпезном турецком стиле, — то есть для неспешной беседы двух деловых людей за бокалом старого армянского коньяка или, на крайний случай, Ромаковской убойной «пятитравки», — не смогла тут помочь.
— Вы, бандюганы, давайте не тупите, — держа пистолет на вытянутых руках, резко заявила Ромакова. — За мной такие люди стоят, шо вам не поздоровится!
— Это ты, овца полоумная, не тупи! Давай бабло и драгоценности, иначе порешим вас всех тут!
— Ты, бля, вонючий таракан нерусский, которого я могу раздавить в любую минуту!
После столь радикального оскорбления воцарилась небольшая пауза, которую нарушил Акаков:
— Слышь, ты, корова безумная! Это не мы «нерусские»! Это вы не кавказцы!
— Утухни, в натуре! — цыкнул «дружок» и сделал шаг вперед.
Айдар, почувствовав явную угрозу со стороны незваных гостей, кинулся на «дружка», оскалил огнедышащую пасть и завалил того на пол. Дог мгновенно оказался на груди своей добычи, мертвой хваткой вцепившись огромными зубами в горло бандита и грозно рыча, моментально продырявил кожу и мышцы своими клыками. «Дружок» захрипел и забился в конвульсиях. Зрелище оказалось настолько впечатляющим, что не на шутку перепуганный главарь Акаков, прячась за Кузьмой, выстрелил в собаку несколько раз подряд, прекратив жать на курок лишь тогда, когда дог затих на своей жертве, заливая ее собственной кровью. Всего одна пуля случайно угодила прямо в глаз верного «пса» главаря — «дружка», но этого было достаточно, чтобы тот замер под Айдаром навеки.
— А-а-а-а! Падла-а-а! — взвыла прокурорша, выстрелила в сторону Акакова, выронила пистолет и кинулась к любимому догу. Она обняла Айдара за шею, прижала к себе и тут же получила по затылку мощный удар.
Кстати, пуля прокурорши, предназначавшаяся главарю, досталась деду Кузьме — отстрелила левое ухо.
— Ах вы, суки беспредельные… — досадуя на собственную беспомощность и оплошность, проскрежетала зубами Степанида Владимировна, пришедшая в себя некоторое время спустя. На тот момент она, связанная скотчем, лежала вместе со своим мужем на полу. Рядом остывала туша ненаглядного Айдара и труп «дружка», а у её головы валялся пустой короб из-под кортика с разбитым стеклом.
Пока прокурорша, скорчившись на полу, орала от душевной и физической боли и материлась на чем свет стоит, кавказец-бородач, разгневанный неожиданной потерей в своих рядах, избивал Вахлона, который в одних трусах вышел из гостевой комнаты с вопросом: « Чо за стрельба-то?!».
К немалому разочарованию главаря ростовских «добровольцев», поверхностный обыск особняка не дал положительных результатов.
— Искать! Искать! — прорычал Акаков, обматывая скотчем обнаженное туловище Вахлона. — Должен быть сейф…
Когда МарТин вошел в гостиную, находившуюся прямо за входной дверью, и уже собрался сказать: «Извините! Кто дома?», со второго этажа раздались крики, собачий лай и выстрелы.
Интуитивно, как это делают детективы в американских триллерах, МарТин спрятался за статую Фемиды, стоявшую в углу гостиной и выполненную по заказу Степаниды Владимировны с точной копией её собственной физиономии.
Буквально через мгновение появились люди в черных масках и камуфляжной форме, все были вооружены, возбуждены и явно опасны.
У МарТина перехватило дыхание, загорелись уши, скрутило живот. Он вспомнил стойкого оловянного солдатика, подумал: «Я же не трус! Я, как и он, храбрый и стойкий!». И он нажал на кнопку видеокамеры, пошла запись. МарТин аккуратно просунул руку с видеокамерой между чашами весов статуи и замер.
Бандиты начали рыскать по полутемным комнатам, освещенным лишь неяркими бра да лунным светом из окон. Подобно привидению, из своей комнаты вышла младшая сестра прокурорши Ромаковой — кривая и немая Дуняша, но была молниеносно уложена на пол мощным ударом приклада по носу. Меньше всего из них повезло тому, кто вздумал сунуться за тяжелую бархатную портьеру. Здесь он тут же уткнулся лбом в холодное дуло восьмипатронного охотничьего дробовика, который держал прятавшийся за занавесью Генка. Он минуту назад тайно проник в дом и, оценив обстановку, начал действовать.
— Подохни, гнида! — быстро произнес Генка, нажимая на курок.
Забрызгав всю стену тем, что при жизни заменяло ему мозги, «доброволец» тяжело рухнул на пол. Что касается Генки, то он, поневоле вспомнив лихую молодость и службу в армии, проявил недюжинное проворство. Для начала, он, лихо перезаряжая дробовик, выстрелил наугад несколько раз подряд, чем заставил нападающих прижаться к полу и даже отползти назад. Затем, отступив на шаг от окна, резко бросился на него всей своей тушей и под оглушительный звон стекол тяжело вывалился наружу на задний двор.
Когда кавказец-бородач опомнился и подбежал к разбитому окну, Генки рядом не оказалось.
— О, сука, куда он мог деться?!
Ответа, разумеется, не последовало, зато в этот момент из задней части дома донеслось несколько выстрелов, и послышался истеричный вопль водителя. Его явно кто-то преследовал, поскольку крики о помощи быстро приближались, и был слышен топот бегущих ног. Акаков насторожился — и вовремя! В каминный зал ввалился один из его подручных с окровавленными после дробового выстрела Генки руками и лицом, он кричал:
— Асусенчик! Валим отсюда! Атас!
Главарь банды стоял совсем рядом с МарТином, но не видел его, хотя сам МарТин не только видел, но, казалось, чувствовал каждый вздох, каждое движение этого далеко не мультяшного злодея.
«Только бы всё записалось, — думал, трепеща от страха, МарТин, — Мне же никто в Лондоне не поверит, если я такое расскажу! Да и здесь-то не все поверят… Видеокамера, пожалуйста, всё-всё засними!»