то он делал, — всё это будто сконцентрировалось в одной маленькой родинке над губой.
— Раз… два… три… четыре… — с наигранной серьезностью начал считать Натаныч.
— Эт шой-то ты удумал?
— А загипнотизировать тебя хочу! Пусть всё плохое и тревожное оставит тебя!
— Я о серьезном, о крещении, а ты всё шутки свои идиотские вворачиваешь.
— Трэбо покрестить, значит, покрестим. Ты только, Бэб-Зая, не убивайся так.
Натаныч обнял жену, пощекотал ее шею бородёнкой и шепнул на ухо что-то такое, от чего она заулыбалась и пообещала:
— Ладноть, не буду. Как Мартын-то?
— Как привел я его, так, почитай, и не спал, шо-то балакал по-англицки, только недавно прикимарил кажись. Хотя и сейчас, вроде, ворочается. Тяжко ему.
— Ох, горемышный, ох, внучек… Может и правда, ему лучше в энтом пансионате побыть, пока тут вся эта неразбериха творится?
— Может, ты и права. Уж лучше, чем с этим армяном на одном унитазе сидеть!
— Ты-то пойдешь с нами в храм?
Натаныч хотел ответить очередной шуткой: вопрос напомнил ему один еврейский анекдот про крещение, но раздумал. Лишь кивнул головой, подтянул ноги в мягких шевровых сапогах, освещенных первыми лучами солнца, к себе, в тень. Колени хрустнули.
— На старости лет трудно обойтись без женщин и без ревматизма, — всё-таки пошутил Натаныч.
— Какие тебе ешо женщины? Только не пей сегодня!
Баба Зоя поправила косынку на голове, с трудом поднялась и пошла в хату. Там было тихо, точно в хате был покойник, и только старые настенные часы с кукушкой, подаренные её родителям на свадьбу, размеренно и четко разрезали безмолвие своим «тик-так, тик-так, тик-так».
Неожиданно она вспомнила, как много лет назад, в морозную зимнюю пору, будучи ещё совсем девчонкой, бежала вечером домой по только что выпавшему снегу, что искрился под полной луной.
Пронизывающий ветер выл тогда в проводах, в трубе, но в хате-мазанке, саманно-литой, то есть глинобитной, толстостенной, с камышовой крышей, было тепло и уютно. Между двойными рамами окон понизу был проложен слой ваты, посыпанный чьей-то доброй рукой новогодними блестками, а сбоку от ваты стоял стаканчик, наполненный крупной солью, служивший средством против запотевания стекол. Между новеньким, ещё полупустым посудным шкафом и железной кроватью висела знакомая нам икона старого письма, большая, с Богородицей в центре, а по бокам ангелы и звери держали свитки грамот, которые свернулись от вековой тайны, в них написанной.
За столом, в центре которого слегка коптила керосиновая лампа, сидели озабоченные родители и самодовольный тогдашний комсорг Володька Романов, возглавлявший комсомольскую организацию Безславинска, — они пили чай.
— Заходи-заходи, Зайка-красавица! — приветствовал комсорг. — Ишь, как разрумянилась. А мы тебя ждём, между прочим.
— Это зачем? — удивилась Зайка, так все звали её тогда.
— Комсомолкой в будущем стать хочешь?
— Хочу.
— Во-о-от. А для этого, как думаешь, надо к попам в церковь ходить и их галиматью про боженьку слушать? — язвил комсорг Романов.
— Нет, не надо.
— Правильно. Странно, что твои родители по-другому считают. Хотят отвезти тебя на Новый год в деревню к родственникам и в тамошней церкви окрестить, понимаешь!
Зайка посмотрела на родителей и вспомнила, что мама действительно говорила ей о деревне, о крещении, и после она всё это рассказала своей подружке — младшей сестре комсорга. И то ли чтобы защитить своих родителей, то ли чтобы не быть высмеянной в школе и в дальнейшем стать комсомолкой, Зайка сказала:
— Товарищ комсорг, к попам я не пойду и креститься не стану, честно пионерское!
— Вот и хорошо, — самодовольно заключил комсорг Романов, шумно хлебнул из стакана горячего чая и добавил: — А вы, уважаемые родители, прежде чем что-либо задумывать, прикиньте, чем это для вас может закончиться. А то так можно и до антисоветчины докатиться, и поедете вы тогда не в деревню к родственникам, а с полной конфискацией на Колыму…
— Из родного, любимого моего дома, построенного моим отцом, меня вынесут только ногами вперед, — сказал как отрезал отец Зайки, после встал, накинул на плечи телогрейку, взял с печки папиросы и вышел во двор.
Там он стоял, курил и думал об отце. Когда фашист вперся на Украину, Василий Крючков, герой гражданской войны, возглавил партизанский отряд, созданный из шахтеров Донбасса. В сентябре 1941-го этот отряд переправился через Днепр и развернул активные действия в Винницкой области. В конце декабря враг выследил партизан. Спасаясь от преследования, Крючков вывел отряд в Курский лес, а сам геройски пал во время очередного сражения.
«Тик-так, тик-так, тик-так», — отмеряли время часы с кукушкой, возвращая бабу Зою из далекого прошлого. Только теперь, когда минуло столько лет и в Безславинске началась война, она осознала значение сказанных её отцом слов. И теперь сама прошептала, как заклинание:
— Из родного, любимого моего дома, построенного моим дедом, сохраненного моим отцом, меня вынесут только ногами вперед…
Хорошо, что Натаныч не слышал этого заклинания, иначе он бы поправил свою жену, чёрно пошутив: «Ну-таки не ногами вперёд, а нагою…», имея в виду не конечности своей супруги, а намекая на её наготу.
Она, осторожно ступая, чтобы стуком костылей не потревожить тишину, подошла к комнате МарТина, тихо надавила на ручку, дверь открылась.
МарТин слонялся по комнате — молчаливый, с запавшими, замученными глазами, словно снятый с дыбы. Он прокручивал в голове по тысячу раз увиденное накануне: «Маму увез злой дядька, похожий на цыгана… Учительница лежит в крови на полу… Другой злой дядька — отец Энни — обижает её… Я обнимаю Энни, и она говорит, что любит меня!.. Мы вместе с соседкой тащим Энни в дом… Энни не может сама идти, что-то случилось с её ногами… Везде кровь… Добрая учительница стонет, она тоже в крови… Мне снова плохо, меня опять тошнит, и я теряю сознание… Очнулся уже в этой комнате… И так сильно болит нос, голова и вот здесь, в груди…».
Здесь он увидел большую метлу, на хворостинках которой по-прежнему висели бумажные разноцветные бантики и цветочки.
«Метла! Как я мог такое забыть?! Стрельба! Бандиты! Жених! Джакузи!»
— Мартынушка, как ты? — спросила Бэб-Зая и протянула руку к словарю. Затем они на пару искали подходящие слова, чтобы объясниться. МарТин всё понял и согласился. Он был готов принять православие. Он осознал, что теперь нельзя тянуть с Крещением во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
— Дьелать кино мошно? — спросил МарТин, указывая на видеокамеру.
— Упаси Бог, Мартынушка! Нельзя, это ж таинство!
Глава 28Крещение МарТина
В крещальне при храме, именно так называл крестильную комнату отец Григорий, было светло от восковых свечей и утреннего солнечного света, янтарными лучами упиравшегося в чистый пол и деревянную восьмидесятиведерную купель с прохладной водой. Несмотря на начинающийся солнцепёк и веселое щебетание птиц, в крещальне было прохладно и тихо.
Крещение МарТина совпало с Днём Святой Троицы — большой православный праздник, на который собралось много людей. Отец Григорий в старенькой изумрудно-золотистой ризе. Матушка Анисия в темно-коричневом платье до пят, сшитом из китайского шелка, и зелёном платке на голове. Кузьма с прокуроршей Ромаковой, Натаныч, Генка и Шарип Ахмедович стояли строго по стойке смирно.
Учителя английского позвала матушка Анисия по просьбе отца Григория — уж больно ему, сердечному, хотелось донести до МарТина всю суть происходящего во время православного крещения.
Все мужики, исключая Генку, — он был по-прежнему в парадной морской форме, — были в наутюженных костюмах поверх чистого белья. Позади них толкались бабы, торопливо крестя лбы и шепчась друг с дружкой. Вика цыкала на своего сына, не желавшего сохранять подобающее спокойствие.
Вопреки правилам таинства крещения, с позволения батюшки в крещальне собралось много народу — всем хотелось посмотреть, как «монгола крещать да купать будут».
Генке, который вызвался быть крестным МарТина, полагалось читать молитву «Символ веры», и читал он её скромно и тихо, с листа:
— Верую в единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…
Баба Зоя пристроилась рядом с МарТином, стоявшим в одних трусах посреди крещальни с опущенной вниз головой. Он не мог объяснить нахлынувшего на него чувства, но было почему-то страшно. МарТину, ставшему центром внимания для всех присутствовавших, казалось, что сейчас произойдёт нечто непонятное, накладывающее на него печать ответственности, разоблачающее все ранее совершенные им грехи. Он стоял и напряженно вспоминал, какие именно проступки он совершил за свою непродолжительную жизнь. Унёс гуся со свадьбы, не заступился за Энни в сарае, перед Новым Годом выкурил с одноклассниками сигарету — не понравилось, не поздравил тётю Линду с днём рождения, но это не специально, просто он не помнил номера её сотового телефона, а его мобильник украли… Ещё не понятно, почему все были такие серьёзные и даже печальные, ведь Бэб-Зая сказала, что крещение — это праздник и второе рождение.
Позади отца Григория у окна стоял церковный хор: две взрослые тётки с серыми лицами да коротконогий, толстогрудый, сливочно-желтый, паренёк.
— Ты, Шарип Ахмедович, слово в слово переводи всё, — указал отец Григорий, — важно, чтобы раб божий понимал происходящее.
— Хорошо-хорошо, батюшка, по-возможности постараюсь.
После отец Григорий трижды благословил МарТина и, возложив руку на его голову, начал чтение молитвы на наречение имени.
Перед чтением огласительных молитв отец Григорий три раза дунул в лицо МарТину и сказал Шарипу Ахмедовичу:
— Это священнодействие символически связано с моментом творение человека, когда Бог взял созданного из праха земного человека и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою! Переводи.
Учитель английского языка напряженно вытянулся — никогда в жизни он не был на крещении и никогда не переводил православных молитв. Обратившись к МарТину, он выдал приблизительно следующее: