Милуша упала на грудь отца и зарыдала. Хотелось ей отдать в тот момент все, чтобы прекратить страдания, ниспосланные на их головы.
Единственное, что радовало — отец был жив, но состояние его оставляло желать лучшего. Он так ни разу и не пришел в себя после травмы головы. Сверху послышалась возня. Крышка медленно, пару раз падая, отворилась.
— Вылезайте… И тикайте отсюда… — послышался хриплый голос.
Милуша, сильно щурясь, выглянула. Это был белобрысый пацан, которого главарь банды оставил дежурить в контейнере с пистолетом Макарова в кобуре и мобильным телефоном в кармане.
Он слышал, как молилась Милуша, и по спине его бегали мурашки, а матушкин подарочный крестик дрожал на груди — жутко и страшно становилось за всё содеянное в последнее время. В какие-то моменты пацану казалось, что он вторит тихому голосу из погреба: «…Избавити нас воздушных мытарств и вечнаго мучения, да всегда прославляю Отца и Сына, и Святаго Духа, и твоё милостивное предстательство, ныне и присно, и во веки веков. Аминь…».
Когда пацан отправился за ближайший сарай справить нужду, его подстрелил меткий украинский снайпер, лихо прикончивший корову в самом начале этой истории.
Пуля, предназначавшаяся гениталиям, попала в живот. Рана была смертельной и, понимая это, пацан решил совершить напоследок благородный поступок — отпустить пленников.
Превозмогая себя и свои силы, Милуша вытащила из погреба бессознательного отца. К тому времени белобрысый пацан отдал концы со словами «Простите вы меня, Христа ради…», он лежал в луже крови у открытого подпола в позе эмбриона.
Милуша нашла среди вороха вещей плащ-палатку, перекатила на неё отца и по полю потащила его прочь от горы Кобачун. Прошло немало времени, прежде чем они достигли первых зданий Безславинска. Милуша дышала так, что легкие разрывались, были готовы выскочить наружу. Все колени и локти её кровоточили от множества ссадин и царапин. Когда тащила она отца своего, то было две цели: первая — добраться до города, до первой живой души, вторая — не забыть дорогу до тайника бандитов, чтобы вернуть назад всю церковную утварь и по-человечески похоронить белобрысого пацана…
Наконец она села на землю рядом с отцом, взяла его руку в свою и сказала:
— Ничего-ничего, папуль… Прорвемся… Уже самую малость осталось. Потерпи, родной!
И будто услышав единственную дочь, Илия прошептал, не открывая глаз: « Он простил меня… Простил за всё… Я видел своего отца, и он мне всё простил…».
Затем прибежали какие-то малознакомые люди, с криками «Служка! Служка с дочкой нашлися!» они потащили Илию в больницу, Милуша поплелась вслед за ними, держа под руку какую-то женщину, что-то бубня себе под нос.
Но отдельные её фразы слышались четко: «Только выживи… Только не умирай… Николай Чудотворец помоги ему…».
Глава 37Он по-русски ни бум-бум
Посёлок Едькино не славился какими-нибудь особенными достопримечательностями, но в округе, во всех деревнях народ был в курсе — там, за высоким бетонным забором, находился Нижнечебатуринский дом-интернат для умственно отсталых детей.
Приезд театральной труппы или шефов тут — целое событие, вековые корпуса угрюмы, от глухих, десятками лет не ремонтированных стен веет тюрьмой.
Настоящий украинский «желтый дом», лишенный необходимого финансирования… Страшные вещи рассказывают больные, побывавшие в застенках подобных заведений: «Там ты увидишь больных и со вшами, и с чесоткой. О лекарствах и говорить-то не приходится, поскольку их просто нет!».
Лишенные должного внимания персонала больные начинают делиться на группы, как в тюрьме: кто-то крутой, кто-то не очень, а кто-то готов на всё, на любое унижение ради печенья или сигареты. В отделениях присутствует не только табак, но и алкоголь, и наркотики, что несопоставимо с состоянием душевнобольных людей.
А пинки, пощечины и издевательства давно стали нормой в украинских психиатрических больницах и домах-интернатах для умственно отсталых детей.
Врачи… А что врачи? Их лозунг таков: «Как вы нам платите — так мы и работаем».
Машина миновала ворота, обогнув на территории две скудные клумбы, остановилась у входа в приемный покой.
— Ну, вылезай, англичанин Питер Пэн, — с явной иронией в голосе приказал краснолицый врач, открывая заднюю дверцу автомобиля. МарТин повиновался, дальше побрёл за врачом, стараясь не оглядываться по сторонам. Почему-то не было охоты разглядывать убогую территорию интерната. Единственным объектом, на который МарТин сразу обратил внимание, была небольшая часовенка, стоявшая напротив главного двухэтажного корпуса. И тогда он подумал: «Даже если прибор по какой-то причине не сработает, то здесь я тоже смогу творить чудеса. Если очень захочу…».
Чуть слышно, едва шевеля губами, МарТин заговорил:
— Отче наш! Прости и сохрани душу грешную рабы божьей Энни. Прости ей согрешения вольные и невольные. Прости ей проклятия её на смерть отцу сказанные. Убереги ее…
В приемном покое сильно пахло хлоркой. Стены кофейного цвета были покрашены давно, местами краска потемнела и облупилась. В аскетичном кабинете врача стоял письменный стол, стул, банкетка, шкафчик для вещей и тумбочка с магнитолой. На решетчатом окне висели весёлые занавески с изображением мультяшных зверушек.
МарТин устал, его клонило в сон. Тяжелая дорога в душной кабине, насыщенное событиями утро — всё давало о себе знать. Глаза неуклонно слипались, сердце билось тяжко и надрывисто.
Он сидел на кушетке, прислонившись спиной и затылком к прохладной стене. В изголовье кушетки лежала его новая одежда — интернатская пижама, в которую он должен был переодеться во время дезинфекции его собственной одежды.
За столом сидела и что-то писала врач — женщина с мышиным лицом. Ее худоба была чрезмерной, казалось, дунь на неё чуть сильнее — и она рассыплется, будто спичечный каркас игрушечного колодца. Жидкие, редкие волосы она заплела в косичку, которую закрутила в пучок. Злые губы беззвучно то оголяли, то прятали желто-коричневые от курения её лошадиные зубы.
— Так, — посмотрев на МарТина и отглотнув минеральной воды из бутылки, начала она своё холодное приветствие. — Ну всё. Добро пожаловать. Переодевайся и бегом в палату!
— Ирин Анреена, он по-русски ни бум-бум, — пояснил доктор с вытянутым красным лицом.
— Коля! Никола-ай! — позвала она и через минуту появился медбрат. — Помоги новенькому переодеться. Он по-русски не понимает.
МарТину врач-мышь напоминала большую водяную крысу из сказки, живущую под мостками. Ему казалось, что сейчас у врачихи резко вырастут крысиные усы, выдвинутся вперед зубы, покраснеют глаза, она ощетинится и начнет кричать: «Паспорт есть? Предъяви паспорт!».
Но он будет стойко стоять, как воды в рот набрал и еще крепче сжимать своё оружие — «прибор желания».
Медбрат привычными движениями рук принялся снимать с МарТина одежду. МарТин удивился, но не сопротивлялся — надо раздеться, значит, надо. Затем помог ему с пижамой. Сложив все вещи МарТина в мешок с биркой, медбрат принялся сортировать его багаж. Продукты питания — в одну сторону, рюкзак с подарочной коробкой — в другую. Взяв МарТина за руку, медбрат потянул его к выходу из кабинета, но в этот момент МарТин вспомнил слова «Фрэнка Баума»: «После заката…» — и кинулся к коробке.
— С собой ничего брать нельзя! — запищала врач-мышь.
— Надо! Есть надо жать для Энни! — попытался объяснить МарТин.
— Так, ну-ка прекращай бузить, — встрял в перебранку врач с красным лицом. Медбрат подошел к МарТину и попытался выдернуть из его рук коробку, но та упала, открылась, и на пол выкатился «прибор желания».
— Нет! Please! Нет! Leave it for me, please! — взмолился МарТин, поднимая с пола заветный прибор.
— Глянь, это у него что? Электрошокер, что ли? — удивился краснолицый Яйценюк.
— Ща разберёмся, — успокоил медбрат и вырвал у МарТина странное приспособление, которое положил на стол перед врачом-мышью, а МарТина снова взял за руку и потянул в коридор.
— MarTin! — послышался голос отца.
— Ты где, папа? Я тебя не вижу!
— MarTin! — донеслось сверху, МарТин поднял голову, над ним беззвучно кружил Гаррет.
— Па, ты умеешь летать?
— Конечно, я же твой ангел хранитель. А ангел умеет всё, в том числе и летать.
— Я так рад, что ты здесь, что ты не покидаешь меня. Помоги мне, пожалуйста!
Гаррет делал плавные виражи под потолком и, как всегда, в лицах и с расстановкой заговорил:
— «Вдруг один из малышей схватил оловянного солдатика и швырнул в печку, хотя солдатик ничем не провинился. Это, конечно, подстроил тролль, что сидел в табакерке. Оловянный солдатик стоял в пламени, его охватил ужасный жар, но был ли то огонь или любовь — он не знал. Краска с него совсем сошла, никто не мог бы сказать, отчего — от путешествия или от горя. Он смотрел на маленькую танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но по-прежнему держался стойко, не выпуская из рук ружья».
«Может быть, они все обманули меня тогда, когда сказали, что мой папа умер… Ведь я же не видел его мертвым! Может, он и правда улетел в Антарктиду по крайне важным делам, а теперь приходит ко мне, используя какую-нибудь засекреченную технологию? Приходит да ещё летает и шутит, что он мой ангел хранитель!» — думал МарТин, вспоминая события прошлых лет.
В коридорное окно было видно, как багряный солнечный диск садился за крышу соседнего одноэтажного здания котельни. Никогда раньше в своей жизни МарТин не ощущал такой силы, которая пришла к нему теперь. В нём проснулся неистовый зверь, готовый крушить всё и всех на своём пути во имя спасения любимого человека. Он толкнул санитара с такой силой, что тот загремел на пол, затем он ворвался обратно в кабинет, сбив с ног стоявшего у стола врача с красным лицом. Стремительно схватив «прибор желания», он поднял его над своей головой и по-английски крикнул:
— Хочу, чтобы Энни выздоровела! Хочу, чтобы мама вернулась! Хочу, чтобы кончилась война! Хочу, чтобы все были счастливы!