И с силой надавил на заветную красную кнопку.
— Тревогааа! — взвыла врач-мышь.
Взбунтовавшийся МарТин потерял равновесие и грохнулся на пол: сзади на голову ему обрушился страшный отработанный удар.
Словно сквозь сон слышал и чувствовал МарТин, как кто-то грубо ругался, как чьи-то цепкие пальцы схватили его за шиворот, поволокли по коридору и затащили в странную темную комнату. Затем с него стянули всю одежду. В памяти сохранился чей-то озлобленный, унизительный голос:
— Дебил!.. Рожа монгольская! Посиди в резинке!..
Глава 38Здесь я её и поцелую!
Прокурорша Ромакова стояла на коленях перед тем, что осталось от расстрелянных образов её «домашней церкви» и широко крестилась. По выражению лица, освещенным тусклым светом бра, сложно было понять, то ли благодарит она Господа Бога за что-то, то ли просит у Создателя что-либо, то ли проклинает…
Наконец, поднявшись на ноги, она подошла к журнальному столику, на котором стояла початая бутылка ее «убойной пятитравки». С улицы послышался приближающийся треск мотоциклетного двигателя. Степанида Владимировна взглянула в окно.
К воротам подъехала Лана Дмитрина на своем мотоцикле, в коляске сидел Кузьма с перевязанным ухом. На улице было темно, но фонарь, освещавший ворота особняка, захватил и подъехавший мотоцикл, и пассажиров. О чем весело говорили оба, не было слышно прокурорше, зато как они обнялись и поцеловались на прощание, она разглядела очень хорошо.
Прокурорша Ромакова схватила дорогущую китайскую вазу с подоконника и расшибла ее об пол. Губы ее стали мертвенно-бледными. Замерев на некоторое время, она думала, сведя к переносице широкие мужицкие брови. После достала из кармана мобильный телефон, набрала нужный ей номер, деланным спокойным голосом заговорила:
— Ало! Изиль Лелюдыч, ты чем сейчас занят?.. Ах, ты у брата находишься! Понятно. Когда в Отрежку вернешься?.. Завтра. Хорошо… Да нет, ничего срочного. Хотела, чтобы ты заглянул ко мне, думала поговорить о размещении вновь прибывающих добровольцев в школе, но это терпит… Да. Не буду мешать тебе. До завтра.
Закончив разговор, невидящим взглядом прокурорша обвела каминный зал. На настенном турецком ковре красовались подарки «клиентов» Степаниды Владимировны. Были там и копья, и шашки, и древние шлемы с мечами, и старый кавказский нож. Костяная рукоятка, вдоль обуха продольные долы, а конец клинка немного загнут вверх.
Степанида Дмитриевна схватила его и спрятала под кофту.
В каминный зал зашла немая Дуняша. Её кривое, толстое от природы лицо, разбитое прикладом, — последствие недавнего ограбления особняка прокурорши, — сильно опухло и посизело. Руками и жестами пояснила Дуняша сестре, что готов поздний ужин, но та угрюмо отказалась.
— После, Дуняша, после…
Кривая, но внимательная Дуняша заметила что-то неладное в поведении старшей сестры, но не подала вида, лишь промычала небольшой кусок из сольфеджио, разученного накануне. Степанида Владимировна вышла из зала, немая сестра ее окинула помещение заботливым взглядом домохозяйки и заметила пропажу кавказского ножа.
— Ти куди зібралася в таку темряву? — спросил дед Кузьма свою жену, столкнувшись с ней лбами на пороге входной двери.
— Дело у меня одно есть, важное… — проговорила прокурорша, не останавливаясь, и, придерживая рукой длинный нож, исчезла за калиткой.
Как быстрым шагом шла по улице, как споткнулась и упала у пожарного пруда, она не помнила. У ворот сгоревшего на днях дома столкнулась с проходившим мимо потерянным Натанычем, но не узнала его, несмотря на его реплику:
— Не цацкайся с ним и немнажэчко наплюй ему в рот!
Последнее, что запомнилось ей, когда пошла она мимо своего забора, была стоявшая у окна сестра Дуняша. Широким, размашистым крестом она перекрестила ее трижды.
На улице прокурорша Ромакова переложила нож из запотевшей левой руки в правую. Покуда шла по Отрежке, была наигранно спокойна. Казалось, что она просто идет домой с работы, как много раз ходила, чтобы поразмять ноги после долгого сидения в кресле.
«Ну, физручка! Ну, стерва! Не уйдешь теперь!» — подбадривала себя бывшая судья.
Чем ближе подходила к дому директора школы, тем отчетливее представляла себе страшное действие, к которому она готовилась, внимательно обдумывая, как ей остаться незамеченной, как обойти дом сзади, чтоб выйти с задков к самому крыльцу, закрытому от внешних взоров кронами яблонь.
Сбиваясь в темноте с тропинки, цепляясь за колкие ветки ежевики, прокурорша побежала.
— Господи, помоги! Поддержи! — шептали мертвенно-бледные её губы.
Оглушающе стучали молотки в висках, сердце выпрыгивало наружу, в большом животе сводило кишки.
Вот и хлипкий забор на задках сада директора Огрызко. Она прислонилась к стволу дерева.
— Ежели перелезть забор вон в том участке — будет самое оно… — Степанида Владимировна хорошо знала эти места — не раз гуляла со своим любимым Айдаром по задворкам, дабы никто не видел их ласк.
Проникнув на территорию сада, тихо подойдя к крыльцу, Ромакова почувствовала жар от двигателя мотоцикла, припаркованного прямо у ступенек. И словно напившись горячего воздуха, лицо её вспыхнуло, побагровело ещё больше.
«Здесь я её и поцелую!» — до боли в руке стиснула рукоятку ножа Степанида Владимировна.
И стоило ей только ступить на первую, на вторую ступень, как дверь отворилась и на пороге появилась Лана Дмитрина, успевшая нацепить на себя домашний халат. Физрук Верходурова могла бы захлопнуть дверь, запереться изнутри, но что-то словно сковало ее. Она сделала по инерции шаг вперед и остановилась.
Из открытой двери были слышны громкие голоса репортеров — работал телевизор, шли новости, но Лана Дмитрина воспринимала их как что-то постороннее, не касающееся её. Все внимание некрасивой женщины было сосредоточено на мертвых, трясущихся губах прокурорши и на поднятой на уровне плеч руке, в которой она держала нож.
С лицом, побелевшим как снег, физручка стояла перед прокуроршей, стиснув зубы. Больше всего она боялась выдать хотя бы одним звуком охвативший ее страх.
— Попалась, наконец! — придушенно сказала Степанида Владимировна.
Лана Дмитрина не спускала глаз с лица прокурорши: на нем были и ужас, и ненависть, и мучительная радость. По этим глазам хмельная физручка угадала, что сейчас бывшая судья ударит ее ножом в левый бок, под грудь.
— Караул! Спасите! Убивают!
Лана Дмитрина инстинктивно заслонилась рукой и в тот же момент услышала:
— Получай, паскуда!
Удар прожег её от макушки до пяток. Падая навзничь, физрук Верходурова охватила глазами и зардевшую как свекла физиономию Ромаковой, и грязный, загаженный мухами потолок крыльца, и громкие голоса репортеров, и шум ветра в кронах ветвистых яблонь.
Тяжело и глубоко дыша, прокурорша стояла на крыльце несколько минут. Затем тихо положила нож на пол, схватила ненавистную физручку за руки и потащила ее отяжелевшее тело в дом. Кровь непрерывным родником била из-под крохотной груди Ланы Дмитрины, обильно орошая ночнушку и пол. Прокурорша Ромакова была сосредоточена только на одном: успеть сымитировать ограбление с последующим убийством до прихода директора школы или ещё не дай Бог кого.
Глава 39Вдруг дверь в комнату дверьраспахнулась…
МарТин нескоро пришел в себя. В соседних палатах слышались голоса детей, громко работал телевизор, хриплый мужской голос отдавал распоряжения.
Долго не мог понять, где он и почему голым лежит на мягком полу. Он стал припоминать всё по порядку, начиная со своего крещения, и все-таки не мог понять, где он. Отяжелевшая голова бесплодно силилась собрать в порядок события минувшего дня. На запястье висел шнурок с кусочком черной обгорелой пластмассы: «Я отдал видеокамеру и взял с собой прибор желания!». Отчетливо вспомнилась только красная кнопка на «приборе желания», как давил на неё, как кричала врач-мышь и как кто-то оглушил его сзади страшным ударом по голове.
«Да где это я? — и, с трудом приподнявшись, стал всматриваться в полутьме. — Господи! Да ведь это же камера пыток!» — подумал он почему-то, ощупывая пол и стены «резиновой» камеры.
В голове эхом, какими-то обрывками стремительно закрутились клочки отцовского чтения:
«Стало так темно, будто солдатик опять попал в коробку. «Куда меня несет? — думал он. — Да, да, все это проделки тролля! Ах, если бы со мною в лодке сидела та барышня, тогда будь хоть вдвое темнее, и то ничего!».
Над дверью камеры, все стены, полы и сама дверь которой были обиты матами, виднелся вмонтированный тусклый светильник, служивший не для освещения помещения, а для ориентира на дверь и «кормушку». Из-за отсутствия какой бы то ни было вентиляции, в камере стоял устойчивый запах резины и человеческого пота. Естественно, что там не было никакой мебели и никаких приспособлений для личной гигиены и нужд.
МарТин попытался встать, позвать кого-нибудь, но со стоном упал навзничь. Перед глазами залетали белые мухи, стало подташнивать, и закружилась голова. И вдруг мозг словно сжали в тиски, резкая боль в висках, глаза готовы были взорваться, и МарТин отключился.
Прошло ещё какое-то время, прежде чем МарТин пришел в себя, и тогда в углу «резиновой» камеры нарисовался силуэт Гаррета.
— Па… Это ты?
— Да, МарТин.
— Здесь очень плохо. У меня все болит. Они избили меня просто так! Я ничего не сделал плохо! Просто нажал кнопку. Кстати, ты не знаешь, этот прибор желания сработал? Всё получилось?
— Сработал. Но это не прибор желаний и поэтому то, что ты пожелал не исполнилось, а случилось совсем другое. Что-то ужасное…
— Почему я такой горемыка? Почему идёт всё против меня?
МарТин готов был расплакаться от обиды и чувства собственной неполноценности. Ему казалось, что все, почти все как сговорились против него. И никто теперь не только не поверит его благим намерениям, но и обвинят во всех своих бедах. И уж никогда больше не примут его как человека честного и порядочного, не говоря уже о его физических недостатках.