Превозмогая жгучий страх, Ализа зашла внутрь.
То, что она увидела внутри, повергло её в ещё больший ужас, чем амбал, решивший жениться на трупе женщины — там была настоящая ярмарка человеческих «запчастей», предназначавшихся не только для состоятельных сограждан, но и для иностранцев.
Официально торговля человеческими органами запрещена в большинстве стран мира, однако, если верить статистике Всемирной организации здравоохранения, состоящей из 194 государств-членов, ежегодно производится порядка ста двадцати тысяч как легальных, так и нелегальных операций по их пересадке.
Ализа, конечно же, не знала, что черная трансплантология давно жила на Украине, дышала полной грудью и являлась источником обогащения хунты, ее приспешников и ее инвесторов. Не знала она и того, что теперь многие украинцы добровольно торгуют своими органами, в основном, чтобы быстро найти средства для решения жизненно важных вопросов. Что ещё остается делать некоторым людям, брошенным на произвол судьбы собственным правительством? Хотя, другие граждане решают вопрос иначе — вооружаются и грабят, разбойничают и крадут. Недаром статистика последнего полугодия указывает на трёхкратный рост преступности в Украине…
Но, понять украинское правительство можно, поскольку оно занято решением серьёзных проблем — разбираются с Россией! С москалями! Которые газ Украине бесплатно не дают! И каждый день всю свою армию вводят в «Незалежную». А нацгвардия только и успевает уничтожать российских оккупантов!
Чувствуя своим женским сердцем что-то неладное, что-то жуткое, что происходит здесь ежедневно, Ализа осмотрелась вокруг, не желая видеть ничего, кроме своего сына, и замерла посреди комнаты.
Помещение морга, находившееся за мощной бронированной дверью, превратилось в некую лабораторию, в которой трансплантологи активно извлекали всевозможные органы из «свежих» местных трупов, сердца которых остановились не более двадцати минут назад, а из трупов, привезенных с поля боя, «несвежих», так сказать, останков — гипофиз, твердую мозговую оболочку, костную ткань и сухожилия.
В нос Ализы ударил едкий запах ацетона, в который помещали гипофиз, дабы тот не испортился.
Лысый, с чёрными буденовскими усами потрошитель-трансплантолог засовывал в печь труп грузного мужчины с пулевыми ранениями на груди.
— Пока всех не передушим! Пока все органы не повыдергиваем! Не успокоимся! — не прекращая работы, сказал взбесившийся потрошитель-трансплантолог Ализе, указывая на ещё не разделанные трупы, лежащие на столе.
Ализа слышала голос потрошителя, но плохо воспринимала смысл его слов: куча развороченных трупов, наваленных у кремационной печи, отвлекала её внимание от всего живого. Лицо и шея его были красны, точно ошпарены кипятком.
Почерневшую на спине от пота рубаху потрошителя-трансплантолога обдувал напольный вентилятор, и казалось, что это он кружил разгоряченную голову запахами формалина, гнилья и смерти.
«И почему их в народе называют „коршунами“? Это же самые настоящие шакалы!» — подумала Ализа, стиснула зубы, чтобы не закричать и не впиться ими в шею омерзительного трансплантолога.
Ализа, находясь в состоянии, приближенному к потере пульса, начала осматривать трупы в надежде не найти среди них своего сына. К счастью, МарТина не оказалось в этом страшном помещении.
Глава 40Сын!.. Сын!.. Сын!..
Ночью над поселком Едькино прокатилась гроза. Намаявшийся, переживающий за судьбу своего автомобиля больше, чем за судьбу жены, Григорьян спал на заднем сиденье родного жигулёнка — хоть самого укради.
Сквозь сон слышал он, будто по капоту, крыше и дверцам машины бьют палками, стучат кулаками и орут какие-то люди. От этих полоумных криков и стуков гудела земля. А он, сжавшись в комок, прячась за сиденья, отстреливался и все силился из автомата Калашникова пристрелить уворачивающихся дебилов.
Тучи уже так громыхали, что Григорьян вздрагивал, на секунду просыпался, садился на сиденье и сквозь полураскрытые веки видел в окошко жигуленка, как в грифельно-черном небе сверкают накаленные до предела молнии, как неистовствует на вершинах склонов горной гряды «Королевские скалы» раскатистая гроза.
Незадолго до рассвета к машине подошла обессиленная Ализа. Она рыдала от злобы, горя и обиды. Ей казалось, что все, решительно все ополоумели и как сговорились против неё. И никто не только не поверит её рассказу, но еще и сочтут за сумасшедшую.
Она прислонилась спиной к жигуленку, сжала на груди кулаки и посмотрела в небо.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши меня, грешную и недостойную рабу Твою. Что же я натворила, Господи? Где же мой сын? Прости меня, никудышную! Господи, в милости Твоей власти чадо моё, мой МарТин, помилуй и спаси его имени Твоего ради. Господи, огради его от видимых и невидимых врагов, от всяких бед, зол, несчастий и от напрасныя смерти. Аминь.
Ализа закрыла глаза и вспомнила тот зимний морозный день, когда родился МарТин. Они с Гарретом и его сестрой Линдой гостили у какого-то дальнего родственника в провинциальной Финляндии.
Запушенный инеем березовый лес был сказочно бел и очаровывал своей тишиной.
Старые толстые стволы казались серебряными. Их длинные хрустальные ветви, сверкая, переливались на солнце.
После оттепели легкий морозец сковал невидимое дыхание деревьев в игольчатый иней.
Ализа и Гаррет стояли на гребне увала. Впереди — насколько хватал глаз — раскинулась финская заснеженная тайга. Справа, у подола, виднелся игрушечный городишко с красными крышами. Слева — крутой обрыв с шумящими, незамерзающими и зимою водопадом и речкой.
— Красота-то какая! — сказала Ализа и плотнее прижалась к мужу. — Я такая с тобой счастливая…
— Люблю тебя больше жизни! — крикнул Гаррет на всю округу. Ализе показалось, у неё выросли вдруг крылья: взмахни ими, и полетишь над заснеженным лесом.
Вдруг малыш толкнулся, заворочался, и начались схватки…
Ализа разродилась тем же вечером.
Гаррет присутствовал при родах, увидев ребенка, сделавшего свой первый вздох, не смог больше сдерживаться, закричал:
— Сын!.. Сын!.. Сын!..
Ослабшая, измученная родами Ализа, будучи не в силах выразить охватившие ее чувства, обняла голову нагнувшегося к ней мужа обеими руками, привлекла ее к своему побледневшему лицу и чуть слышно прошептала ему:
— Я тоже люблю тебя больше жизни!..
Теперь, когда прошли годы и Гаррета не стало, Ализа по-новому начала ощущать свою любовь к нему. Ей казалось, что когда она жила с ним, то не понимала всей ценности любви, а только безрассудно, беспечно, по-девичьи наслаждалась ею.
Ализа начала припоминать самые мелкие подробности их жизни с Гарретом. Как они растили МарТина, как вместе придумывали сюжеты новых картин, как устраивали выставки, как…
Все встало перед ней с необычайной живостью. Новая семейная жизнь с Григорьяном, стремительно мчавшаяся навстречу, внезапно померкла. Ей вдруг стали омерзительны и его «золотые горы», и убогие признания в любви, и постоянное отсутствие денег. Даже его внешность: нос, уши, губы, волосатые плечи, всё-всё вызывало сильное чувство отвращения.
Она почувствовала себя глубоко несчастной.
Под звездной россыпью над украинскими степями, почти невидимые, летели журавли. Их клики показались Ализе прощальными, хватали её за сердце.
«Рлллы-ы… рлллы-ррлллы…» — как задушевные рыдания, как плач по мертвому, роняла стоны улетающая из родных мест птичья стая.
От боли, от бессильной злобы хотелось рыдать.
«Рлл-лы… р-рлл-лы…» — все тише и тише доносился из мглистой, холодной синевы разговор пернатого каравана.
Казалось, вместе с журавлями улетала и её душа…
В черных глазах Ализы вспыхнули огоньки ярости; она трудно дышала, плохо понимала что-либо, кроме своей злобы. Неожиданно для себя самой Ализа повернулась к машине и закричала:
— Как только я найду моего МарТина, то сразу улечу с ним в Лондон! И заберу туда своих родителей! А ты про меня можешь забыть! Ты мне — никто!
Во двор интерната заехал автомобиль диакона Сергия. Взволнованное лицо Линды было видно издалека. Как только машина остановилась, Линда выскочила, словно пробка из бутылки шампанского. Она кинулась к Ализе, та ей навстречу, они сцепились в объятиях и заговорили, перебивая друг друга.
Тем временем на тополе у небольшой часовенки, стоявшей напротив главного двухэтажного корпуса интерната, краснолицый Яйценюк перекинул веревку через сук, соединил оба конца в узел, встал на табурет, соорудил петлю и, забыв перекреститься, удавился.
К тополю подошел сильно уставший диакон Сергий — дорога окончательно лишила его сил. Кроме прочего, все время с момента приезда Линды изнутри точило постоянное желание спросить её: «Как там Эмма? Всё ли у неё в порядке? Сделала ли она себе операцию по смене пола? Не сердится ли она на него? Какой у неё номер телефона?» Печально взглянув на качающееся тело Яйценюка, всегда красное лицо которого теперь было бескровным, точно его выбелили известью, диакон перевел взгляд на часовню, осенил себя крестным знамением и безрадостно констатировал:
— Недаремно Достоєвський сказав, що Росіяни це особливий народ. Нездібний ні на що, окрім молитви і вбивства.
Возможно, тяжко было диакону жить с такими мыслями, с такими «кандалами» бесконечных упрёков к неким абстрактным «русским», якобы причинившим его отчизне несметное горе и вечное страдание.
А ведь ему достаточно было бы сказать, чтобы на душе стало легко и светло, следующее: «Мы должны стремиться к объединению, и нельзя сеять вражду, нельзя обзывать друг друга хохлами и москалями, нельзя стрелять друг в друга на радость врагам России и Украины, жаждущим расколоть нас на части. Люди, живущие в Киеве, ничуть не меньше русские, чем люди, живущие в Москве или Владивостоке!».
Тем временем из разных окон корпусов то и дело доносились чьи-то крики, но один, нескончаемый и самый пронзительный, исходил из «резиновой» камеры №001 — там, на матовом полу, лежала обнажен