— И не иначе, что тут эта самая девка замешана, — вытирая слёзы, говорил он.
— Какая девка? — спросил Ферапонт Иванович.
И Шептало рассказал ему про знакомство с Аннетой и про то, как он давал ей «вкласть пульки» в наган Яхонтова, а потом, когда капитан исчез и Аннета перестала ходить, заподозрил, что тут неладно, и, действительно, увидел, что стреляных гильз в мешочке не оказалось…
— Что же, выходит, что я, дурноголовый, через эту гадюку своего господина капитана погубил?!.. — кричал он.
Ферапонт Иванович старался успокоить его:
— Да брось ты, Силантий! Могло и так выйти, что капитан твой давным-давно на фронте.
— Дак дай ты бог! Коли бы так, я уж ему все вещицы-то его до единой бы сберёг. Я уж всё подобрал; только наш батальон станет уходить, так и я с ним.
— А батальон где? — спросил Ферапонт Иванович.
— Дак здесь, только в самом-то я не был, а писарь мне сказал, что и на фронт-то их не погонят: на глаза будто поветрие какое-то напало, вроде, как у господина капитана. Так что у всех у солдат-то от свету глаза слиплись.
— А!.. — только и мог сказать Капустин.
— Ну, ладно, Силантий, прощай. В случае чего, так адрес мой знаешь.
— До свиданьиса, Ферапонт Иванович… Душа человек!
Капустин ушёл.
Теперь для Ферапонта Ивановича окончательно ясно стало, что Яхонтов оказался предателем, погубил дело в самом начале и, что красные, несомненно, в последних ночных боях воспользовались, хотя бы частично, его гениальным открытием..!
У Капустина пропал всякий вкус к жизни и как-то само собой вышло гак, что всю дорогу он медленно и с некоторой скукой даже перебирал все виды самоубийства, оценивая их, как врач, по степени приятности.
По всем данным выходило, что приятнее всего повеситься: судя по всем случаям, когда самоубийцу находили повесившимся, например, на спинке кровати и сидящим на полу, можно было заключить, что потеря сознания при таком способе выхода в тираж происходит столь быстро, что самоубийца, имевший, казалось .бы, полную возможность встать с пола и снять с себя петлю, не мог, однако, этого сделать. Теория, объясняющая быструю потерю сознания и быструю смерть при повешении тем, что зубовидный отросток второго шейного позвонка вдавливается в мозг на месте перехода спинного в продолговатый, тоже как будто подтверждает такой выбор. Наконец, Ферапонт Иванович по некоторым предсмертным явлениям, бывающим при повешении, имел основание предполагать, что при этом способе самоубийства человек испытывает даже некоторое сладострастное ощущение.
Словом, выбор был сделан: верёвка.
И Ферапонт Иванович решил, что нет никаких оснований откладывать дела в долгий ящик.
Когда он пришёл домой, было около десяти часов ночи. Ксаверия Карловна, видимо, спала, по крайней мере, глаза её были закрыты. Однако, по неестественно плотно сжатым тонким губам своей супруги Ферапонт Иванович определил, что ему не приходится ждать ничего хорошего. Он устал страшно. А это ожидание неминуемой сцены с супругой приводило его в состояние, когда хочется зарыться куда-нибудь, чтобы никто не трогал. Он не находил в себе сил выдержать неизбежное столкновение.
Всё было к одному.
Он знал, что верёвка лежит под кроватью, но теперь не могло быть и речи о том, чтобы достать её, так как на кровати лежала Ксаверия Карловна. Он вспомнил, что на нём были подтяжки.
На столе стоял стакан молока, приготовленный для него Ксаверией Карловной, и на тарелке два ломтика хлеба.
«Если я пойду сейчас в чулан, она подумает, что я пошёл за хлебом», — решил Ферапонт Иванович и, нарочно взяв тарелку, и косясь ни неподвижно лежавшую Ксаверию Карловну, вышел в сени. Он знал хорошо, что где стоит в чулане, потому что со времени, когда он остался без службы, Ксаверия Карловна заставляла его помогать по хозяйству.
В темноте он нащупал вбитый в стену большой гвоздь и, сняв висевший на нём окорок, принялся привязывать к гвоздю подтяжки. Потом он сделал петлю и, ступив одной ногой на крышку какой-то кадушки, а другой на нижнюю полку, он взял обеими руками петлю, чтобы всунуть в неё голову, и вдруг с грохотом и треском повалился… Он почувствовал, что левая нога его погрузилась в мокрое и холодное.
— В капусту!.. В кадку с кислой капустой!.. — быстро осознал он, и его бросило в холодный пот.
Секунду, не вытаскивая ноги из кадочки, он прислушивался. — «Да, идёт!» — на кухне слышался шум.
Он вытащил ногу и убедился вдруг с ужасом, что ботинок его остался в кадушке… «Пропал!» — подумал он, и сердце его отчаянно заколотилось.
Ксаверия Карловна, с лампой в левой руке, входила в чулан…
Первое, что ей бросилось в глаза, это подтяжки с завязанной на конце петлёй, которые держал бледный Ферапонт Иванович.
Резким движением, сразу поняв всё, она выхватила подтяжки у него из рук, сопровождая движение своё вопрошающе-гневным взглядом.
И вдруг в это самое время взгляд её упал на левую ногу Ферапонта Ивановича.
Вся левая штанина его вымокла и плотно облегла его худую ляжку. Мокрые волокна капусты облепляли тут и там брюки.
Открытая кадушка, крышка, валявшаяся на полу и левая нога Ферапонта Ивановича в одном мокром носке не оставляли сомнения в происшедшем.
Ксаверия Карловна взвизгнула и чуть не выронила лампы. Она бросила подтяжки, поставила лампу на полку и кинулась к кадушке.
— Господи?! Что это, что это?!.. Да безобразник, безобразник ты! — кричала она в неистовстве, потрясая за шнурок вытащенным из капусты штиблетом, с которого лился рассол. Да знаешь ли ты, что теперь ты мне целую кадушку испортил, а?!
Ксаверия Карловна с омерзением бросила мокрый ботинок в угол.
— Ты сам сумасшедший! Какой ты психиатр, когда ты сам сумасшедший!.. Ты знаешь, что капусты этой нам бы на год хватило?!. А стоит сколько?!. Ты за последние полгода хоть копейку принёс в дом? Ты, ведь, не думал!.. Психиатрия у тебя в голове, а что толку-то?!.. Психиатрия! Подумаешь, ведь он — психиатр! — говорила она язвительно. — А кому ты нужен, когда теперь все поголовно сумасшедшие?!.
Ферапонт Иванович молчал. Он с удивлением думал, что Ксаверия Карловна точь-в-точь повторяет слова князя Куракина, когда он, Ферапонт Иванович, пришёл просить, чтобы князь устроил его где-нибудь в Красном Кресте:
— Да, ведь, вот, доктор, всё несчастье-то в том, что вы — психиатр. Нам, ведь, теперь либо совсем психиатры не нужны, либо их целый корпус нужен, — сказал Куракин, показывая в окно кабинета, откуда видна была улица, запружённая обозами отступающих войск…
— Психиатр! — не унималась Ксаверия Карловна. — Знаю, почему ты психиатрию избрал: чтобы перед бабами интересничать! Как же, — они это любят: «ах, знаете ли, он — психиатр!» — передразнила она кого-то, закатывая глаза. — Был бы гинеколог или хирург, так не приглашали бы на спиритические сеансы объяснять «с научной точки зрения»! Знаю я эти сеансы: сидите там в темноте, бог его знает что…
Ферапонт Иванович молчал: в этих словах ревнивой женщины было много правды. За последнее время все те, кому не удалось попасть в теплушки, предались неистовому спиритизму. Общение с умершими приняло какой-то повальный характер. Развелось бесчисленное количество бесчисленных кружков, начиная от мелких и несерьёзных, где дело не шло дальше вращения блюдечка, и кончая высшими и замкнутыми кружками, которые имели своих постоянных медиумов.
Особенно выделялся кружок Нелли Быховской, недавно овдовевшей беженки из Самары. В этом кружке существовало какое-то прямо-таки болезненное стремление к тому, чтобы всё, что происходило на этих сеансах — все феномены «анимические» и «спиритические» были санкционированы наукой, объяснены в свете новейших данных физики и психологии.
В этот кружок особенно часто приглашали Ферапонта Ивановича, и он шёл туда очень охотно, считая, что объективный исследователь не должен проявлять консерватизма, и не боясь, что эти участия в сеансах могут бросить тень на его учёную репутацию после того, как область таинственных явлений человеческой психики сделали предметом своего изучения такие учёные, как Крукс, Лодж, Скиапарелли, Фламмарион, Менделеев, Бутлеров, Шарль, Рише, Джемс, Бехтерев и другие.
Правда, Ксаверия Карловна находила другие причины посещения Ферапонтом Ивановичем кружка Нелли Быховской, насчёт чего и намекала сейчас своему супругу.
Она, кажется, ещё собиралась продолжать свои излияния по поводу испорченной капусты и спиритических сеансов, но в это время Ферапонт Иванович не вытерпел:
— Ксавочка, я, ведь, простужусь! — сказал он, показывая глазами на свою необутую и мокрую ногу, от которой шёл пар.
— Простудишься!.. Этого ещё не хватало! — сказала Ксаверия Карловна, но уж значительно мягче. — Ладно, иди уж, иди, —добавила она совсем мягко, выпроваживая мужа из чулана и принимаясь наводить порядок, нарушенный неудачной попыткой к самоубийству.
Через полчаса злополучные брюки, носок и ботинок Ферапонта Ивановича сохли у плиты, а сам он лежал, укрытый двумя одеялами и пил горячий малиновый отвар.
Ночь прошла хорошо.
Наутро, часов в семь, Ксаверия Карловна растолкала мужа:
— Ферри, вставай, нужно в молочную сбегать.
Ферапонт Иванович, жмурясь и потягиваясь до хруста в суставах, начал вставать.
— Выпей — там стакан молока стоит под крышкой, — сонным голосом сказала Ксаверия Карловна, поворачиваясь лицом к стене.
Ферапонт Иванович наскоро поел и побежал за молоком. Попутно он решил купить газету. «В последний раз», — решил он при этом.
На улице было пусто. Это объяснялось вовсе не тем, что было слишком рано (было уж около 8 часов), а тем, что служилый народ уже дня два, как отсиживался дома и не выходил в учреждения.
Вот что писал по этому поводу «Сибирский казак»:
«…Нашим корреспондентам за последнее время не удалось получить нигде ни одной заметки.
Всё бездействует. Все опустили руки.
Управляющий областью должен сам писать бумажку: служащие не изволили явиться на службу.