— Ну, а я ему сказал, что у нас за истёкший квартал 8 убийств но округу и что если трое из убитых оказались партийными, так это может быть и чисто случайным. Во всяком случае, говорю, вот уже месяц, как ни о каких убийствах не слышно. Скорее, говорю, обращает на себя внимание то, что за последнее время страшно усилились преступления против нравственности. Намекнул ему, понимаешь ли, насчёт последних изнасилований.
— Ну, а он?
— А он и слышать не хочет. К чёрту, говорит, твою нравственность. А скажи мне лучше, что у вас добыто по поводу этих убийств. Я ему сказал, а он, понимаешь, смеётся: немногим, говорит, можешь похвастаться. Меня, понимаешь, взорвало: а если, говорю, дело это политическое, так берите его за себя.
— Так, — рассмеялся помощник. — А он что на это?
— Ну, конечно, в пузырь полез — ты, говорит, нам не указывай, что нам делать, мы без тебя своё дело знаем. Может быть, говорит, мы и без того, с вами рядышком работаем… Вот чёрт!.. А, ведь, всё-таки, что ты там ни говори, а, ведь, дело-то неприятное получается.
— Да, — согласился помощник. — А ты ему насчёт отпечатков пальцев говорил? Сказал бы ему, что на железине, которой был убит последний из коммунистов, найдены, мол, отпечатки пальцев. А раз, мол, копыто приложил — то, значит, и сам скоро попадётся…
— Нет, не говорил я ему этого. Зачем я ему буду говорить? Это его в конце концов, не касается. Ты их убийцу найди да подай, тогда другое дело… Вот что, брат, — добавил он деловым тоном, — всё-таки нам насчёт этих убийств подхлестнуть надо. Я думаю на это дело Коршунова послать.
— Коршунову сейчас — вот! — возразил помощник, приставляя ребро ладони к горлу. — Он, ведь, на яхонтовском деле теперь. Редко его и видишь. Впрочем, сейчас он в регбюро сидит.
— Вот что — позови-ка его сюда, — оживился начальник угрозыска. — Мы Яхонтова другому передадим, а он пускай этими убийствами займётся.
Помощник хотел ещё что-то возразить, но начальник ещё раз, уже с оттенком официальности, повторил:
— Позови.
Помощник вышел в коридор.
Через минуту высокий сутулый человек с большими очками в черепаховой оправе на длинном остром носу вошёл в кабинет начальника.
Человек в форме железнодорожника подошёл к вокзальному колоколу и ударил три раза. Заверещал свисток кондуктора. Поезд вот- вот должен был тронуться.
Вдруг в это время из вокзала торопливо вышел маленький светлоусый человек в жёлтом непромокаемом «макинтоше», одном из тех, что прислала нам когда-то «АРА», и в большой клетчатой кепке. За ним на привязи бежала большая, серая, похожая на волка, собака.
Запоздавший пассажир и его собака едва успели взойти на площадку, как машинист дал свисток, и поезд тронулся.
— Вовремя, Гера, вовремя! — пробормотал хозяин, наклоняясь к своей собаке и трепля её по спине.
Он толкнул дверцу вагона, вошёл и, миновав отделение проводников, проследовал дальше.
— Ага, да здесь никого нет, — удивлённо проговорил он, останавливаясь посредине вагона и кладя маленький чемоданчик, бывший у него в левой руке, на вторую полку.
Действительно, кроме него с собакой да проводника в вагоне не было ни одного пассажира. Солнечные лучи, проходя сквозь захватанные стёкла окон, дробились в них. давая радужное сияние, и косвенно освещали крашеные стены и пустые полки вагона, отчётливо делая видимой на них каждую маленькую пылинку. В вагоне было очень чисто и от этого, а также от яркого солнца пустота вагона казалась праздничной.
Единственный пассажир пришёл, по-видимому, в самое прекрасное настроение.
— Ну, что ж, Гера, — обратился он к своей собаке, отстёгивая тоненькую цепочку от её просторного ошейника. — Стало быть мы здесь полные хозяева. Ну, и прекрасно. Располагайся, стало быть, где хочешь… Так-с… Ну, mademoiselle, prenez votre place[13], — сказал он, указывая на нижнюю полку.
Собака быстро последовала его приглашению и, усевшись, постучала несколько раз по скамейке длинным пушистым хвостом.
Хозяин этим временем снял кепку, повесил её на вешалку и, высморкавшись, потянул в себя воздух:
— Ого! — сказал он, неодобрительно покачав головой. — Воздух-то здесь вагонный! Вам, м-ль, пожалуй, вредно будет.
Он подошёл к окну и опустил его. Когда, по его мнению, вагон был достаточно проветрен, он закрыл окно, достал со второй полки свой чемоданчик, уселся рядом с собакой и стал доставать всевозможные баночки и кулёчки, от которых шёл вкусный запах.
Собака заглядывала в чемодан, и хвост и глаза её выражали нетерпение.
Воспользуемся тем временем, пока человек в макинтоше роется в своём чемодане, и познакомимся поближе с его спутницей, которую он окружал такими заботами.
М-ль Гера скорее должна была бы называться фрейлейн Гера, потому что принадлежала к породе немецких овчарок, называемой иначе — «вольфхунд», вследствие огромного сходства с волком. Это была особа выше среднего роста, тёмно-серого цвета, с короткой шерстью. Среднего размера голова сидела на длинной, крепкой и прямой шее. Линия лба имела прямое продолжение в линии носа. Торчащие остроконечные уши расходились в стороны. Глаза тёмного цвета стояли несколько косо. Длинное с прямой спиной туловище держалось на крепких мускулистых ногах, которые оканчивались закруглёнными лапами с короткими когтями. Хвост пушистый, длинный, опущенный вниз, украшен был в верхней своей части чёрным треугольником, как у волка.
Во всяком случае, встретив её в каком-нибудь безлюдном месте, вы немало перепугались бы, не зная, что перед вами столь интеллигентная особа.
Наконец, жестокое испытание Геры кончилось. Хозяин её, откинув столик, разложил на нём все запасы и принялся готовить для неё завтрак. Он отрезал несколько небольших ломтей хлеба, намазал на каждый ломоть тонкий слой сливочного масла, положил по небольшому пластику варёного мяса и стал класть их один по одному перед своей спутницей, путём жестов убеждая её в то же время не торопиться с едой.
Последний кусок Гера только понюхала и затем, отворотив нос, жалобно взглянула на хозяина.
— А! — пить захотела, голубушка, — сказал он и, достав из чемодана маленький синий чайник, подул в него, заглянул и отправился в отделение проводников.
Вернувшись оттуда с отварной водой, он налил её в чисто вытертую оловянную тарелку и поставил перед собакой. Гера с жадностью принялась лакать.
Её господин тем временем начал закусывать сам. Он вытащил палку московской колбасы, нарезал её толстыми ломтями и, выщипывая мякиш из хлеба, быстро стал есть, намазывая каждый ломтик горчицей и запивая прямо из рожка чайника.
Гера протянула морду и обнюхала ломтик колбасы. Очевидно, после того, как она удовлетворила жажду, у неё снова появился аппетит.
— Ну, нет, дорогая, — строго сказал хозяин, держа в левой руке ножик с горчицей, а правой отстраняя морду собаки, — это вам вредно.
Гера, застыдившись, опустила морду, и, извиняясь, замахала хвостом.
Позавтракав, человек в макинтоше собрал всё в чемодан и, усевшись рядом с собакой, медленно и поучительно стал ей что-то рассказывать, задумчиво почёсывая у неё за ошейником.
Так в полном и ненарушимом спокойствии они проехали несколько станций. Скоро, однако, счастью их суждено было расстроиться.
На одной из небольших станций к ним вошло сразу трое новых пассажиров.
Вместе с грубыми и грязными мешками и сундучками домашней работы они внесли с собой шум, громкоголосицу и тот нехороший сквозняк, и какое-то беспокойство, которое всегда сопровождает каждого нового пассажира и вызывает такую нестерпимую ненависть к нему у всех, кто сел значительно раньше и успел уже освоиться и полюбить свой вагон. Эта ненависть преследует новичка, по крайней мере, до следующей станции или до тех пор, пока он не возьмёт тон разговора и поведения, установившийся в этом вагоне.
Хозяин поморщился, а собака насторожилась, когда вошли трое новых. Один из них был, судя по форме, матросом речной флотилии; на товарищах его была сборная одежда, засаленная и грязная.
Проходя по вагону, они мельком взглянули на человека с собакой и, пройдя в следующее купе, стали там устраиваться.
Собака вздрагивала каждый раз, когда кто-нибудь из них, затолкав багаж на самую верхнюю полку, тяжело прыгал потом на пол.
Наконец, они мало-помалу успокоились и сразу, как только тронулся поезд, принялись по обычаю большинства пассажиров, за нескончаемую еду, угощая друг друга.
Человек в жёлтом макинтоше перестал обращать внимание на своих соседей, закрыл глаза, прислонился к стене и дремал, положив руку на спину собаки. Вдруг светлые закрученные усики его шевельнулись, но лицу пробежала гримаса, и он с удивлением открыл глаза. Ему послышалось бульканье глотаемой жидкости и крепкие покрякивания в соседнем купе, хотя он великолепно помнил, что никто из новых пассажиров не выходил за водой.
А между тем, разговоры его соседей становились всё громче, и оживлённее. Они говорили наперебой, не слушая друг друга, хотя слышно было, что матрос забирает верх в разговоре. Он беспрерывно рассказывал что-то, а товарищи его только вставляли замечания и подхохатывали.
— Я, брат, в Иртыше, в Оби всё дно насквозь знаю! Мне и лота не надобно. А там хоть туман, хоть что будь, я тебе с закрытыми глазами пароход проведу. Только, конечно, чтобы говорили мне, что сейчас, дескать, такие-то места проходим, а сейчас такие-то.
— А тебе на морях-то не приходилось плавать? — спросил его один из товарищей.
— На морях? Нет. Врать не буду. На морях я, действительно, не бывал. Я с юных лет в сибирской речной флотилии. Больше всего у Плотникова — в пароходстве. Вот эксплуатация была, ой-ой-ой! Теперь почти что и понятия не имеют! Хотя новых-то матросов теперь и не видать что-то. Да-а… сколько я рейсов сделал, если подсчитать!., который год плаваю…
— Да, — сказал один из собеседников, — всего, наверно, пришлось насмотреться.