— Так! — сказал Коршунов. — Ну, что, — можно, вероятно, тронуться? — спросил он его.
— Да, теперь можно.
Все трое поднялись и направились к маленькому колку.
Не входя в него, Коршунов остановился, сверился с какой-то бумажкой, вынутой из кармана, и указал пальцем на небольшую, освещённую уже солнцем поляну в глубине колка.
— Я предоставлю начать вам, — сказал он поклонившись.
— А я как раз собирался просить вас об этом, — ответил довольный Макинтош и приступил к работе.
Коршунов не узнал своего спутника: он сразу преобразился, он священнодействовал. Бережно неся в одних только пальцах цепочку, протянутую к ошейнику собаки, он ни разу не допустил, чтобы цепочка дёрнулась и опустилась, несмотря на то, что собака шла не прямо и неравномерно, а подавалась то вправо, то влево, и то ускоряла, то замедляла свой бег. Движения их удивительно совпадали, и трудно было решить, кто кого ведёт. Казалось, что и человеком, и собакой управляло одно общее сознание.
Коршунов, оставшийся по просьбе Макинтоша у крайних берёз, с восхищением следил за ними.
До самой почти поляны, где совершено было изнасилование, Гера шла быстро, не останавливаясь, но, подходя к этому месту, она заметно замедлила свой бег и низко, чуть не к самой земле, опустила морду.
Хозяин её тоже пригнулся.
Теперь Гера шла толчками. Раза два она взглянула на хозяина, он ей сказал что-то. Наконец, сделал два или три круга с отбегами в сторону, собака решительно пошла в сторону степи и скоро они вышли из колка.
Макинтош подал знак Коршунову. Тот догнал их уже в степи.
Лицо хозяина Геры было серьёзно и в то же время было значительно спокойнее, чем до начала слежки.
— Знаете, — сказал он, не переставая следить за поведением собаки, — я вначале несколько беспокоился: боялся, как бы не спутала она следы преступника со следами жертвы. Но, вот, одно уж то обстоятельство меня успокаивает, что она идёт в сторону города. А жертва, как нам известно, пришла, ведь, в город.
— Точно так, — сказал Коршунов.
Собака, между тем, всё чаще и чаще начала останавливаться и временами теряла след. Тогда проводник осторожно оттягивал её и, отводя стороной на то место, где она ещё ясно чувствовала след, направлял снова.
— Неблагоприятная почва, да и ветер здесь сильнее, чем в роще, — угрюмо сказал он, отвечая на подразумевавшийся вопрос Коршунова.
Там, где мягче была почва, Гера бежала более решительно.
Так шли они с полверсты. Оба сильно устали. Коршунов время от времени оглядывался, — едет ли за ними экипаж.
На одном из пригорков собака остановилась, вытянула шею и принялась нюхать воздух. Проводник, начинавший уже терять терпение, снова хотел отвести её и направить на след, но она предупредила его и с такой решительностью рванулась назад и влево, что он выпустил цепочку; запыхавшись, он догнал Геру и поднял цепочку.
— Странно, — с одышкой проговорил он.
Видно было, что этот поступок собаки сильно смутил его. Коршунов хмуро вышагивал рядом. Шляпа была у него на затылке. На большом напряжённом лбу выступил пот.
Однако, собака шла быстро и уверенно, низко опустив нос.
— Чёрт возьми! — вполголоса пробормотал Макинтош. — Да неужели она нас к тому вон кусточку ведёт?!. Ведь там и зайцу-то негде спрятаться! —он указал на тощую низкорослую иву на склоне небольшой ложбинки.
Эту иву они прошли уже, и она осталась у них по левую руку. Теперь собака, не колеблясь, вела их к этой иве. Оба сыщика еле поспевали за ней.
Шагах в пятидесяти Гера остановилась насторожившись. Проводник подал знак, что нужно прислушаться. Однако, ничего не было слышно. Прошли ещё шагов двадцать, и на этот раз сам Макинтош остановил собаку.
Теперь оба они ясно слышали тихий звук, как будто кто-то медленно распиливал сырое и мягкого сорта дерево.
На собаку жалко было смотреть: вся она напряглась, шея её, казалось, раздулась оттого, что шерсть поднялась дыбом, в горле как будто клубок прокатывался, и чувствовалось, что она сейчас лает, заливается яростным беззвучным лаем, и этот беззвучный лай душил её.
Хозяин посмотрел на неё, и она покойно уселась, жалобно поглядывая на него.
Макинтош и Коршунов сделали ещё несколько шагов и увидели того, по чьим следам шла собака.
Вот что они увидели.
На самом склоне маленькой ложбины, хорошо укрытой от солнца и посторонних взглядов возвышенными её краями и свисавшей над ней ивой, лежал, раскинувшись на спине и громко похрапывая, какой-то человек. Лица его нельзя было рассмотреть, так как оно закрыто было, очевидно, от комаров, полотняной шляпой, ослепительно белой. На нём были из того же материала пиджачная пара и жёлтые ботинки. На кисти левой руки, покоившейся на животе, были надеты часы в кожаном браслете, защищённые металлической решёточкой.
Коршунов и Макинтош остановились за кустом. Гера сидела там, где её оставил хозяин.
Убедившись окончательно, что незнакомец крепко спит, Коршунов сделал Макинтошу знак оставаться на месте и, осторожно ступая, спустился к спящему. Мягкая трава совершенно заглушала шаги.
Коршунов склонился над спящим и быстро-быстро принялся обшаривать его. Спящий не перестал даже храпеть.
Через минуту Коршунов стоял уже на пригорке и шепнул Макинтошу, чтобы тот шёл за ним. Они отошли к месту, где осталась собака, и присели возле неё.
— Слушайте, почему вы шляпу у него с лица не сняли?!. — возмущённо прошипел Макинтош.
— Потому что не хотел его беспокоить, — спокойно возразил инспектор угрозыска, загадочно поглядев на него.
Тот только молча развёл руками и всем видом своим показал, что ждёт немедленных объяснений.
— Ну, ясно, — продолжал Коршунов, — если бы я снял с его лица шляпу, то он бы, наверное, сейчас же проснулся. А какое я имею право нарушать мирный сон гражданина, утомлённого воскресной прогулкой?!. Тем более…
— Товарищ Коршунов?!.. — вскричал Макинтош и не мог говорить дальше: голос у него перехватило.
— Тише! — предостерегающе подняв ладонь, зашипел на него Коршунов. — Тем более, — продолжал он невозмутимо, с расстановками и таким назидательным и искусственно-холодным тоном, что у бедного Макинтоша не оставалось сомнений, что над ним издеваются… — тем более, что это вовсе не тот, кого мы ищем!
— Товарищ Коршунов!.. моя Гера…
— Ваша Гера на сей раз ошиблась, — безжалостно отрезал инспектор.
— Докажите! — прохрипел Макинтош, губы его дрожали.
— Извольте. Это нетрудно, — сказал Коршунов. — Вы, вероятно, видите, как одет этот человек.
Несчастный хозяин Геры молча кивнул головой.
— Так. Стало быть, вы должны были заметить, что этот человек одет в хороший майский костюм, совсем свежий, даже со складочками на брюках, которые, как вам известно, делаются вдоль каждой штанины с помощью утюга и требуют частого подновления, потому что скоро мнутся… это вы могли видеть и с пригорка… Теперь скажу о себе. Я, как видели, обшарил все его карманы и сделал это нисколько не хуже, чем какой-нибудь ширмач (с кем, знаете ли, поведёшься, от того и наберёшься! — пошутил мимоходом Коршунов). И, конечно, в это же самое время я попутно произвёл тщательный общий осмотр, и вот что он мне дал: подбородок этого господина чисто и недавно выбрит, что вместе с тонким и свежим бельём, хорошо подобранным галстуком и приличным неизмятым костюмом обозначает в этом субъекте хорошие привычки и ни в коем случае не даёт нам никаких оснований, — подчёркивая слова, заключил Коршунов, — подозревать его в такой гнусности.
Хозяин Геры сидел, склонив голову.
— Но, позвольте! — вскричал он, когда Коршунов кончил. — Да разве этого достаточно?!.
— Я предпочитаю руководствоваться выводами логики, чем нюхом собаки, — с ехидством возразил Коршунов. — Ежели вам это не доказательно — будем рассуждать. Вам, может быть, известно, что большинство судебно-медицинских авторитетов сошлось на том, что мужчина средней силы один на один не может изнасиловать средней силы женщину, если только не оглушит её предварительно ударом по голове, сдавлением горла, сильной физической болью или парализующим все движения страхом. Что мы имеем в данном случае? Я мимолётно видел жертву: это — здоровая и сильная с виду и немолодая к тому же женщина. Мать нескольких детей. К сожалению, я не успел её расспросить, как следует, потому что вы стали торопить меня. Но при всём этом приходится предположить, что эту женщину охватил внезапно такой сильный и прямо-таки неестественный страх, что она подчинилась без всякой даже попытки к сопротивлению. Разве было сопротивление, если перед нами чистенький, с иголочки и неизмятый костюм у того вон человека, который лежит под кустом и мирно храпит?!. Прибавьте к этому то, что на его руках я не усмотрел ни малейшей даже царапины. Разве можно представить, что такая крепкая и пожилая женщина отдалась бы человеку такого сложения, как сей бухгалтер?!.
— Бухгалтер?!. — переспросил Макинтош.
— А вот посмотрите-ка, — с этими словами Коршунов вынул из кармана какую-то бумажку и протянул Макинтошу.
Это было вытащенное им из кармана у спящего удостоверение личности, в котором значилось, что предъявитель сего состоит в должности помощника бухгалтера губфинотдела.
Несчастный хозяин Геры прочёл удостоверение, молча вернул его и, медленно поднявшись с земли, повернулся спиной к Коршунову, и отошёл на несколько шагов.
Гера, словно чувствуя, что совершается в его душе, нарушила запрет и, забежав перед хозяином, села и стала смотреть ему в глаза.
— Эх, Гера, Гера! — пробормотал тот, покачав укоризненно головой.
Гера подошла к нему и лизнула руку, но он даже не погладил её, не посмотрел на неё.
Коршунову сделалось жалко и хозяина, и собаку. Он встал и подошёл к товарищу.
— Вот что, бросьте! — сказал он, положив ему руку на плечо. — На всякую старуху бывает проруха!
Но Макинтош ничего ему не ответил. Коршунов отошёл.
Минут через пять хозяин Геры позвал своего торжествующего соперника.