— Не ври, мерзавец! — заорал Коршунов, выхватывая браунинг. — Ты это кого на тачке возил?!. Ну-ка, говори! — он направил на Силантия револьвер.
Силантий заплакал.
— Капустина, Ферапонта Ивановича отвозил… Душа-человек! — проговорил он сквозь слёзы. — Он мне и деньги жертвовал.
— А ну, веди! — скомандовал Коршунов, пряча в карман револьвер. И Силантий повёл. Он повёл их в Нахаловку, в свою мазануху, где спрятал он Ферапонта Ивановича.
Макинтош и Гера сияли.
Таким-то образом Силантий и Ферапонт Иванович были арестованы и доставлены в угрозыск за несколько часов до ареста Елены.
— Скажите, вам известен этот гражданин? — спросил начальник угрозыска Елену, указывая на Ферапонта Ивановича.
— Нет, — спокойно ответила Елена.
Она произнесла это «нет» вполне искренне, потому что не признала сначала Ферапонта Ивановича в этом жалком, запущенном, грязном и бородатом субъекте. Но в следующую за ответом секунду ей уже мелькнуло что-то странно знакомое в его лице и, наконец, когда он повернулся к ней левой стороной и она увидела рубчик на его левом ухе, который она когда-то ощупывала в темноте, она уже не сомневалась больше, что в кресле напротив неё — отец её невидимой дочери.
Выражение лица Елены в этот момент не ускользнуло от внимания начальника.
— Итак, значит, не знаете? — иронически переспросил он.
— Нет, не знаю, — со злостью ответила Елена,
— Ах, как жаль, как жаль! — продолжал иронизировать тот. — А знаете, на вашем месте я отдал бы многое, чтобы узнать имя и фамилию этого гражданина.
Елена молчала.
— Да… Очень жаль, — не смущаясь, продолжал начальник угрозыска. — Неужели вам не интересно знать, как зовут обладателя этой руки? — сказал он, внезапно схватив за кисть правой руки Ферапонта Ивановича и поворачивая её перед Еленой. — Посмотрите-ка, — рука, как видите, небольшая, тонкая, но довольно хваткая, судя по тому, что… эти вот пальцы раздавили гортанные хрящи… вашего покойного мужа…
Елена вздрогнула.
Ферапонт Иванович вырвал свою руку.
— Это ложь! — прохрипел он.
— Крепко сказано! — рассмеялся начальник. — Итак, значит, гражданин Капустин, вы по-прежнему отрицаете все остальные грехи, кроме этих изнасилований?
— Да, — угрюмо сказал Ферапонт Иванович.
— Стало быть, Яхонтова убили не вы, и этих коммунистов убили тоже не вы?
— Я не убивал…
— Та-а-ак, — протянул начальник угрозыска, переставив пресс-папье и, видимо, наслаждаясь разговором. — А, скажите, вы, как психиатр, я полагаю, знакомы с дактилоскопией?
— Ну? — грубо и злобно сказал Ферапонт Иванович.
— Итак, стало быть, вы, без сомнения, знаете, что здесь ошибок не бывает и, вероятно, разбираетесь в дактилоскопических формулах. Тогда не угодно ли взглянуть…
Он взял со столика три картонки величиной со страницу книжки In quarto и поставил их рядышком, прислонив к письменному прибору. По лицевой стороне этих картонок, обращённой к Ферапонту Ивановичу, можно было с первого взгляда посчитать их за снимки с аэроплана запутанных горных хребтов.
Это были сильно увеличенные снимки с отпечатка большого пальца правой руки, наклеенные на картон.
— Ну, что? — сказал, улыбаясь, начальник угрозыска. — Как видите, копытце одно на всех трёх. Это, вот, — говорил он, постукивая поочерёдно по снимкам, — получено нами со спинки яхонтовской кровати, это — с железины, которой убит был один из коммунистов, а это дало нам одно из ваших похождений по части женского пола… Ну, как? — крыть нечем, а?
Ферапонт Иванович молчал.
— Теперь, может быть, вы узнаете этого человека? — неожиданно спросил начальник угрозыска Елену.
— Да. Я знаю этого человека, — тихо, но решительно сказала она.
— Ну, вот, и хорошо. Тогда мы с вами сейчас побеседуем. Это тем более необходимо, что мы скоро должны будем расстаться с гражданином Капустиным. Вас мы передаём в чека, — обратился он к Ферапонту Ивановичу. — Квартирный кризис там гораздо менее острый, чем у нас.
Начальник уголовного розыска сделал знак сотруднику, который привёл Ферапонта Ивановича. Его увели.
Начальник угрозыска и Елена остались наедине…
В ту же ночь Ферапонта Ивановича перевели в чека.
На утро он был уже на допросе у следователя.
Здесь Ферапонт Иванович совершенно не пробовал отпираться и сразу признался во всём.
— Какие у вас были мотивы к убийству этих трёх? — спросил его следователь.
— Месть. Ненависть, — отрывисто ответил Капустин и замолчал.
Он вообще ограничивался только ответами на вопросы, явно не желая распространяться. Вид у него был сонный и тупой.
Это раздражало следователя.
— Вы что же, не выспались? — спросил он, наконец, с раздражением.
— Нет… устал я, — ответил Ферапонт Иванович. — Вы бы лучше сделали, товарищ следователь, если бы дали мне продолжительный отдых, тогда бы я рассказал всё.
Следователь рассмеялся.
— Да, предложение, во всяком случае не лишённое остроумия, — сказал он. — Только, к сожалению, у нас много спешных дел — не подойдёт… Но, может быть, я чем-нибудь другим мог бы поднять ваше настроение? — добавил он. — Может быть этим, например, а?
Он пододвинул Ферапонту Ивановичу раскрытую пачку папирос.
— Традиционно, — криво усмехнулся Капустин. — Однако, спасибо. Я не курю. Да и это мне не поможет.
— Что же вам угодно?
— Мне?.. Понюшку кокаина! — с неестественным смехом сказал Ферапонт Иванович. Глаза его тревожно блеснули.
— Кокаина, говорите? — повторил следователь. — Что ж, это можно.
С этими словами он подозвал одного из красноармейцев-конвоиров и, написав что-то карандашом на листочке бумаги, подал записку красноармейцу:
— Товарищу Петрову.
Красноармеец вышел.
Следователь снова обратился к Ферапонту Ивановичу.
— Ну, а пока не объясните ли вы мне, почему эта женщина говорит такие нелепости, что вы — бывший невидимка и тому подобное. Что она — сумасшедшая?
— Нет. Она говорит правду. Я, действительно, — «бывший невидимка», — мрачно усмехнувшись, сказал Ферапонт Иванович и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.
Следователь рассмеялся.
— Мне нравятся такие люди, как вы, — сказал он. — Ну, а почему же вы превратились в «бывшего невидимку»? — спросил он, тоном своих слов ясно подчёркивая, что он не прочь поддержать шутку.
Ферапонт Иванович долго не отвечал ему. Наконец, левый глаз его медленно приоткрылся и уставился на следователя.
— Не раз-врат-ни-чай-те, молодой человек! — произнёс он, тяжело ворочая языком, и левый глаз его опять закрылся.
Следователь не знал, чем ему ответить на эти слова и вообще, как ему отнестись к ним.
В это время вошёл красноармеец. В руках у него была маленькая широкогорлая склянка с белым порошком.
Ферапонт Иванович сразу воспрянул.
— Вот, пожалуйста, — сказал ему следователь, ставя возле него кокаин.
Ферапонт Иванович дрожащими пальцами вынул стеклянную притёртую пробку и, высыпав в левую ладонь маленькую кучку порошка, поднёс ладонь к носу и жадно втянул кокаин в одну и в другую ноздрю. На ладони было чисто. Только кое-где поблёскивали отдельные пылинки кокаина.
Несколько минут Ферапонт Иванович сидел молча, уставившись в потолок, и нервно подёргивал носом и губами. Это похоже было на затихающее подёргивание лица после рыданий.
Чекист, подперев рукой голову, с любопытством смотрел на него.
Ферапонт Иванович снова взял щепотку кокаина.
Минут через двадцать действие кокаина было в полном разгаре. Ферапонт Иванович совершенно преобразился. От сонного и тупого человека с отвислыми губами ничего не осталось. Капустин сидел выпрямившись, лицо его выражало энергию. Он быстро-быстро говорил и жестикулировал. Голос у него сделался звонким. Глаза горели.
Он без всякой просьбы со стороны чекиста разматывал теперь перед ним клубок своих похождений. Он рассказал ему всё о своей жизни, о трудах и надеждах, о том, как собирался он спасать Омск, о том, как достиг невидимости и, наконец, о том, как утратил её. В общем он говорил почти то же самое, о чём рассказывал когда-то Елене, но на этот раз так широко, с таким энтузиазмом и огнём, что следователь время от времени встряхивал головой, по-видимому, ловя себя на том, что начинает заслушиваться и даже верить этому субъекту.
Следователя поразило на сей раз столь небывалое действие кокаина на способность человека к вранью, и он несколько раз пытался вставить вопрос, но Ферапонт Иванович совершенно не давал ему этой возможности. Он говорил и говорил без конца, время от времени вынюхивая новую щепотку кокаина. Вся грудь его рваного пиджака усыпана была порошком.
Наконец, следователь поймал удобный момент и спросил его, не скрывая насмешки:
— Значит, вы утратили вашу невидимость, потому что слишком предавались разврату?
— Да, — совершенно серьёзным тоном ответил Капустин. — Я безумно расточил энергию, лежащую в основе всех психических процессов. Я сделался невидимкой, я нарушил все социальные запреты и этим самым подписал себе смертный приговор. Скрученная пружина, если она размотается до конца, перестаёт быть двигателем, пока снова не скрутят её.
— Так, не потому ли вы просили у меня длительного отдыха? Признавайтесь! — сказал следователь, многозначительно подмигнув ему.
— Да. Я рассчитывал на это, — словно не замечая иронии, ответил Ферапонт Иванович. — Половая энергия, — продолжал он, — пружина всего организма. Половые импульсы — перводвигатель всей психики человека. Волевой акт в самой сути своей пронизан половой тенденцией. Творческая фантазия любого гениального человека живёт исключительно богатствами подсознания, содержание которого определяет половая доминанта. Горе опустошившему своё подсознание!..
Ферапонт Иванович взял ещё щепотку кокаина.
Чекист с тревогой посматривал на него. Он давно уже решил, что данные сегодняшнего допроса пропали. Воспользовавшись тем, что Ферапонт Иванович, увлечённый своей речью, забыл обо всём, он незаметно взял у него кокаин и спрятал в нижний ящик стола.