Это был труп Жонаса Новаковски, рецидивиста.
В следующую секунду под оглушительный вой сирен подтянулись гранвильские полицейские. Часть пляжа мгновенно огородили лентой, отогнали зевак и откопали тело. Симон издали смотрел на профессионалов, делавших первые заключения. Смерть наступила меньше десяти часов назад. Причину ее тоже удалось установить без труда: две пули, один выстрел был сделан в спину, второй — в затылок.
Симон еще долго стоял, наблюдая за суетой. Синяя машина местного телеканала уже прибыла, в ближайшие часы ждали появления центральных средств массовой информации. Толпа за флуоресцентными лентами, преграждавшими доступ на пляж, становилась все плотнее, хотя смотреть было уже не на что.
Вскоре Симон почувствовал себя бесполезным. Он дал показания и оставил свои координаты раздраженному комиссару. Многие отдыхающие ночью слышали выстрелы. У Симона в голове крутился один вопрос, который был далеко не второстепенным и представлялся отправной точкой сложной загадки, опасной махинации: почему под слоем песка нашли труп Жонаса Новаковски, а не Жана-Луи Валерино?
Ответ надо было искать не здесь, не на этом пляже.
Снова оседлав свой внедорожник, Симон поехал обратно в мэрию. Он знал, где искать ответ, и слегка опережал других.
Он хотел найти ответ первым, раньше легавых.
17. Язычки
Четверг, 17 августа 2000, 10:45
Дорога к Чаячьей бухте, остров Морнезе
— Колен?
Няня Мартина помолчала, разглядывая меня пристально и скорее недоверчиво, чем подозрительно.
И снова повторила:
— Колен?
Я чувствовал, что она старается совместить ребенка, которого знала до шестилетнего возраста, с шестнадцатилетним верзилой. И вдруг ее прорвало:
— Колен, маленький мой! Господи!
Ее лицо исчезло из окна и почти сразу появилось за распахнутой дверью. Черно-белая шавка выскочила из дома и рванула в сад. Няня поймала собаку за ошейник и открыла мне красную калитку.
— Паша́, не путайся под ногами! — Мартина немного постояла, сквозь слезы глядя мне в глаза. — Колен, маленький мой.
Она отпустила собаку и, не спрашивая разрешения, обняла меня крепко-крепко. Как же странно было прижиматься к ее пышной груди. А ведь меня никто, кроме нее, никогда не обнимал. Во всяком случае, я такого не помнил. Однако эротические мысли не появились. Я просто чувствовал себя защищенным, окутанным коконом. Мартина отстранилась и снова посмотрела на меня, нет — всмотрелась.
— А я-то, я-то! Не узнала моего мальчика! Ты очень похож на отца.
Она снова притиснула меня к себе.
— Входи же, входи.
Расположение комнат я угадал точно — кухня справа, гостиная слева, спальня в глубине коридора. Паша́ любовно лизал мне ноги. Фу…
— Помнишь его? — спросила Мартина. — Ты так любил этого песика! Тебе было четыре года, когда он родился. Вы с ним любили вместе играть, так резвились!
Я с головой нырнул в воспоминания.
Собака?
Я резвился с собакой?
Я порылся на донышке памяти. Ну да, конечно. Нашел среди воспоминаний, которые были где-то запрятаны и возвращались ко мне клочьями, как бегал по спуску к гаражу наперегонки со щенком.
В горле снова встал комок, захотелось разреветься — просто от волнения, как несмышленышу.
Мартина усадила меня в кухне. Я огляделся. Обстановка по-прежнему казалась знакомой. Теперь мне вспомнилось, как я здесь полдничал. Старая коробка от печенья, большая коробка с шоколадом, сухариками и язычками на самой верхней полке стенного шкафа.
— Поешь чего-нибудь?
Есть мне не хотелось, но я кивнул, чтобы доставить ей удовольствие. Она открыла шкаф.
— Подожди, сам достану, — заторопился я, пока няня не полезла за печеньем.
Жестяная коробка стояла на прежнем месте.
— Ты и это помнишь! — Мартина улыбнулась.
Мы нашли друг друга.
Мартина открыла коробку. Я запустил туда руку и наугад вытащил одно — язычок, само собой.
И попробовал.
Фу, гадость! Я понадеялся, что печенье не десять лет там пролежало. Жуя, я осматривался. На буфете, среди всякого сувенирного хлама — крохотная Эйфелева башня, веер, гипсовый Мон-Сен-Мишель, — заметил большую цветную фотографию в рамке. На ней было запечатлено летнее застолье — бутылки вина, голые по пояс загорелые мужчины, молодые женщины в легких платьях. Фотография, очень похожая на те, которые я нашел у дяди, и на фильм, который мне удалось посмотреть.
Я пересчитал людей — их оказалось двенадцать.
Я узнал маму, она и здесь стояла. Тьерри с Брижит сидели рядом. Отец — на дальнем конце стола, девушка с короткими рыжеватыми волосами влюбленно смотрела на него. Или мне только показалось?
Хватит ли мне смелости заговорить о ней с Мартиной?
Я заметил еще одну подробность. Паша́ лежал под столом. Я не обращал на него внимания, когда рылся в снимках. Узнал я на этой фотографии и себя. Мне было, наверное, лет пять. Присев на корточки, я возился на земле с пластмассовыми игрушками. Наверное, играл в археолога. Подражал. Копался в земле со своей лопаткой и красными пластмассовыми граблями.
Няня подошла к фотографии. Я встал, тоже подошел поближе.
— Здесь и ты, Колен. Фотография сделана одиннадцать лет назад. Одиннадцать лет. Мне кажется, прошла целая вечность. Это фотография рая. Рая! Они были такие веселые. Такие молодые. Такие красивые. Такие умные. Восемь лет сплошного солнца. Они жили святым духом. Смехом и любовью. И это не просто слова. Я уже тогда была общей бабулей. Готовила еду, заботилась о тебе. Это продолжалось восемь лет, и шесть из них — с тобой. Ты был маленьким ангелочком этого земного рая.
Она замолчала, растроганная, погрустневшая.
Как ни странно, меня назойливо преследовало другое воспоминание. В голове осталась туманная картинка спора. Взрослые громко разговаривали. Папа махал рукой. В моих видениях он держал в руке стакан, иногда ставил его на стол, потом снова брал. Несомненно, это было воспоминание о каком-то определенном застолье, но не в тот день, когда была сделана эта фотография, и не в тот, когда был снят фильм.
Мартина вынырнула из своих мыслей.
— Кто мог предвидеть такую трагедию? Кто? — Она позвала меня обратно за стол. — Хочешь чего-нибудь попить?
Наверное, заметив, что я никак не могу дожевать печенье, принесла мне лимонад в бутылке, которую надо было откупоривать, сняв проволочку с пробки. Бутылку я тоже вспомнил. Мартина снова протянула мне коробку с печеньем.
— Что ты делаешь на острове, Колен?
Я не стал вдаваться в подробности и сказал, что приехал в парусный лагерь, а в этом месте оказался случайно.
— Тебе нравится парусный спорт?
— Да, — ответил я. Прозвучало неубедительно. Чуть-чуть помолчав, я кинулся в омут с головой: — Няня, расскажи мне про отца.
Она широко улыбнулась, как будто это был самый естественный вопрос, и я успокоился.
— Ты его почти не помнишь, да? Твой отец был ученым. Научным работником, как теперь говорят. Археологом. Это было его страстью, но страстью радостной, веселой, он весь свой маленький отряд заразил этой страстью — своих помощников, своих друзей, своего лучшего друга Максима. Ты и их наверняка не помнишь. А еще брата твоей мамы, Тьерри, и его жену Брижит. И твою маму, конечно. Какая же любовь была у этих двоих! Какая чудесная была пара. Какая замечательная семья у вас была. — Она ласково смотрела на меня. — Колен, если тебе больно слышать то, что я рассказываю, скажи, и я замолчу.
Больно?
Да она впрыснула мне сыворотку счастья, и я поспешил ответить:
— Нет-нет, продолжай!
Мартина повернулась к фотографии:
— Посмотри на этот снимок, Колен. Видишь, какие вы были дружные? Какие они были красивые, твои папа и мама?
Я снова решил рискнуть.
— Няня…
— Да?
— Я почти всех узнал на фотографии. Но что это за рыжая девушка с краю, вот эта, коротко стриженная?
Мартина непонимающе взглянула на меня:
— Кто, эта? Джессика. Студентка, училась на историческом, проходила практику на раскопках. Она, кажется, раза три приезжала, оставалась на три месяца. Неудивительно, что ты ее не помнишь, она же не все время жила здесь. И ее интересовали мальчики чуть постарше тебя…
Я смутился. Передо мной снова прошли кадры фильма, мой отец, его рука на бедре этой Джессики, у нее под юбкой. Няня, конечно, была в курсе. Мне не хватило духу расспрашивать дальше, и я вернулся к вопросам, которые проще было сформулировать.
— А чем именно они занимались в аббатстве?
— Раскапывали подземные ходы, почти все они идут от аббатства. Находили там всякие штуки — монеты, статуэтки, тарелки, оружие. Ничего особенно ценного. Твой отец был страстно этим увлечен, он буквально жил островом и аббатством, хотел превратить этот участок в природный парк, в зону, свободную от застройки. Если бы ему хватило времени, он бы камень за камнем восстановил аббатство. Знаешь, Колен, твой отец Жан был спокойным, мягким, умным человеком. Какая же беда тогда с ним стряслась. Ужасная беда!
— Няня, а что случилось?
Чем дольше я разглядывал выцветшие обои на стенах этого деревенского дома, стопки посуды, корзины с фруктами, тем уютнее мне было на этой кухне, я отчасти чувствовал себя дома, хотя своего у меня никогда не было.
— В самом деле? — удивилась она. — Ты ничего не знаешь? Тьерри и Брижит ничего тебе не сказали?
Я помотал головой.
— Они должны были! Должны. Ну не знаю, мое ли это дело… Ну ладно, как бы там ни было, рано или поздно ты все узнаешь. Под конец у твоего отца и его ассоциации стало очень плохо с деньгами. Аббатство ничего не приносило, они жили на гранты, но этого не хватало. В команде начались ссоры, а главное — многие люди на острове зарились на участок твоего отца. Еще бы — гектары земли на берегу моря, на острове, который привлекал все больше туристов и где было почти невозможно строить. Когда генеральный совет установил постоянную паромную переправу между островом и континентом, стало еще хуже, цены взлетели.