Изо всех сил обеими ногами оттолкнувшись от стола, я стремительно, как мне показалось, покатился назад.
Промахнуться было трудно. Стул со мной врезался в мэтра Бардона.
Раздался вопль.
— Засранец!
Не обращая на него внимания, я соскочил со стула, распахнул дверь и вылетел в коридор. Внезапно я вспомнил про пульт управления, с помощью которого нотариус, впустив меня, закрыл автоматические замки.
Все напрасно! Без кода, известного только Бардону, я не мог выйти.
За спиной у меня раздался крик:
— Колен! Почему? Зачем ты это делаешь?
Я не слушал. Попытался открыть входную дверь — и она чудесным образом поддалась!
Должно быть, электронное запирающее устройство было запрограммировано в одном направлении — никого не впускать. Отец ждал меня в машине. Мотор «форда» работал.
— Гони! — завопил я и, не тратя времени на то, чтобы протискиваться вдоль стены к передней двери, дернул заднюю и запрыгнул на сиденье.
Машина сорвалась с места. Отец повернулся ко мне. На нем снова были темные очки и бейсболка.
— Забрал? — тревожно выдохнул он.
— Забрал!
— Открывал?
— Нет.
От папиной улыбки во мне разлилась невероятная сила.
— Мэтр Бардон позволил тебе уйти? — недоверчиво спросил он.
— У него не было выбора.
Гордый и счастливый, оттого что вырвался на свободу, я пересказал отцу то, что самому мне казалось подвигом. Машина петляла по неприметным улочкам Сент-Аргана, избегая площади 20 Мая 1908 года и порта с его суетой.
— Куда мы едем? — спросил я.
— К сараю над Чаячьей бухтой.
К сараю старого пьянчужки? Вот уж чего я совершенно не ожидал.
44. Воскресение
Суббота, 19 августа 2000, 10:09
Дорога к Чаячьей бухте, остров Морнезе
Арман не мог понять, к чему клонит Мади.
— Что ты хочешь узнать? Плотоядны ли муравьи?
— Да, — подтвердила Мади.
Арман обреченно вздохнул и ответил:
— Нет, не думаю. Во всяком случае, те, что водятся в наших краях.
Девочка показала пальцем на что-то в нескольких метрах от них:
— Смотри! Или на острове Морнезе водится особый вид — муравьи-вампиры, которые сосут кровь, или на этом камне что-то другое.
Арман внимательнее посмотрел на окровавленный камень — к красным следам и в самом деле тянулась колонна муравьев. Но он не успел произнести ни слова — девочка спрыгнула в канаву, провела по камню указательным пальцем, изучила то, что осталось на подушечке, потом облизнула палец. Арман невольно передернулся от отвращения.
— Оно сладкое! — воскликнула Мади. — Сладкое и довольно противное… Но это не кровь!
— Уверена? Ты что, раньше пробовала кровь на вкус?
Мади пожала плечами.
— Хочешь сам попробовать?
Арман кашлянул, машинально снял очки и провел рукой по глазам.
— Что все это значит?
Мади ловко выпрыгнула на дорогу.
— Ты был прав, Наварро. Или у Валерино в жилах течет сладкий желатин, или он не мертвее нас с тобой.
— Погоди, погоди, не так быстро. Надо подумать.
— Получается, он не умер, — вслух рассуждала Мади. — Разыграл сцену для Колена и его отца. Притворился оглушенным. Нет, не сходится. Как бы это ему удалось?
— Подожди…
— Чего?
— Я думаю. Должно существовать какое-то разумное объяснение.
— Согласна. Думай. И что мы тем временем будем делать?
— Ну…
— Ты можешь шевелить мозгами и еще чем-нибудь одновременно?
— Ну…
— Так что?
Арман принял решение.
— Мы продолжаем дополнительное расследование. Идем к Чаячьей бухте и сараю, где живет моряк-алкоголик, который напугал Колена.
— Хорошо, Наварро. Только давай сделаем вот как: чтобы и нам не оказаться живыми мертвецами, мы не пойдем туда открыто, как туристы, по дороге, насвистывая «Марсельезу».
— Ты права, — усмехнулся Арман. — Вот что мне нравится на Морнезе: если ты тут умер, то это не навсегда.
Подростки свернули в ланды, и вскоре их скрыла высокая трава. Как только за стеблями показалась железная крыша сарая над бухтой, оба пригнулись и ползком подобрались поближе. Мади осторожно приподняла голову над травой и тут же скрючилась рядом с Арманом.
Перевела дыхание, еле сдерживая возбуждение.
— Ну, что там? — прошептал Арман.
— Там Колен! — едва слышно ответила Мади. — Он в сарае. А перед сараем припаркована машина его отца.
— Ты уверена?
— Нет… Но это белый «форд транзит». Или ты веришь в такие странные совпадения?
— Согласен, мисс. Будем за ними следить?
Арман ужом пополз в траве, но Мади схватила его за рукав:
— Я не все сказала. Мы влипли, Арман.
Арман, которому не терпелось узнать больше, хотел встать, но Мади с силой придавила его к земле:
— Не валяй дурака!
— Что?
— Он там!
— Кто он?
— Валерино!
Потрясенный Арман уцепился за последнюю надежду.
— Хочешь сказать — его труп?
— Да нет, не то чтобы… Вполне живой… И у него пистолет!
45. Эдипов экспресс-комплекс
Суббота, 19 августа 2000, 10:27
Сарай у Чаячьей бухты, остров Морнезе
У меня кружилась голова.
В сарае стоял отвратительный запах — смесь прокисшего вина, перегара, застарелого табака и протухшей еды.
— Нас здесь никто не потревожит, — сказал папа. — Лебертуа несколько дней не будет.
Я понял, что так зовут пьянчужку. Расспрашивать не стал, мне не хотелось знать подробности. Не сейчас.
Бардак в этой норе никуда не делся, а вот телевизор исчез, и это было странно.
Часть помещения была завалена коробками и связками старых газет. Я с отвращением огляделся. От вони к горлу подкатывала тошнота.
— Мы надолго здесь не задержимся, — успокоил меня папа, — но среди бела дня нам разгуливать не стоит. Надо во всем разобраться. Знаешь, ты отлично справился! Садись.
Я стряхнул со стула хлебные крошки — во всяком случае, мне показалось, что это хлебные крошки, — и сел.
— Спасибо, — сказал я.
— Нет-нет, ты старался ради себя. Было очень важно, чтобы ты не открывал папку. Можешь отдать ее мне.
Я так и держал папку в руках с тех самых пор, как сбежал от нотариуса, прижимал к груди всю дорогу в машине, теперь же протянул досье отцу.
Стало ли мне легче?
Как ни странно, нет. Можно сказать, я ощутил разочарование.
— Спасибо, — отец взял папку, — вот ты и избавился от обузы.
Он тоже устроился на замызганном стуле, на другом конце сарая, словно намеренно устанавливая между нами дистанцию. Потянул за коричневую тесемку и открыл бежевую папку. Начал листать страницы. Их было много. Я ничего не мог разглядеть, но встать со своего стула не осмеливался.
Отец пристально посмотрел на меня, лицо суровое.
— Колен, ты ничего не брал отсюда?
— Я даже не открывал ее. Что-то не так?
— Нет. Нет.
Но я видел, что есть какая-то проблема.
Папины движения сделались более резкими, как будто ярость, которую он до сих пор сдерживал, пыталась прорваться наружу.
— Колен, ты пить хочешь?
Я помотал головой.
— А есть?
— Тоже.
Меня тошнило.
Сарай напоминал городскую свалку, по растрескавшимся стенам ползали какие-то насекомые. Отец нервничал — его выдавали руки.
— Колен, у нас осталось мало времени.
— До чего?
— До… Ты подумал о том, что я говорил тебе вчера вечером?
О чем именно? Он столько всего наговорил.
— Безумство Мазарини. Секрет, который ты хранишь. Об этом ты думал?
— Ну, немножко, — машинально ответил я.
На самом деле всерьез я об этом не задумывался. Безумство Мазарини? Секрет, который хранится во мне… Я по-прежнему помнил только сцены застолья. Папина ладонь тянется ко мне. Берет меня за руку. И эти крики.
— Ну так что? — чуть повысив голос, спросил отец.
Как же воняет тухлятиной. На ящике теснились грязные стаканы с остатками вина.
Вино.
Папина рука, протягивающая мне стакан с вином. Странно. Шестилетнему ребенку вина не предлагают.
— Колен!
Должен ли я поделиться с ним этим воспоминанием?
Про этот обед? Про эти крики? И про руку под юбкой тоже? Почему он меня расспрашивает? Сам разве не помнит? Но это нелепо!
— Один обед помню, — прошептал я.
Отец подался ко мне, сбросил стоявшие на ящике консервные банки, придвинул ящик к моему стулу и уселся.
— Последняя трапеза, — улыбнулся он. — Тайная вечеря! Иисус, апостолы и Иуда… Последний обед. Тот, когда все взорвались. Ты очень сильно испугался, Колен. Мы страшно переругались. Выкрикивали друг другу в лицо обвинения, выплевывали всю злобу, что копилась годами. Ты прятался под столом. Тебе не следовало видеть ту сцену. Мы поступили глупо. Надо было тебя поберечь.
Он тоже это помнил. Ну разумеется.
Значит, мне надо поискать другое воспоминание, нечто более определенное. Я попытался выбросить все из головы.
— А что ты помнишь еще? Кроме этого обеда?
Он все сильнее раздражался, и я неожиданно для себя тоже ответил раздраженно:
— Помню твою руку, которая протягивает мне стакан с вином. Только это.
Он машинально катал ногой по грязному полу пустую бутылку. Я чувствовал его растерянность.
— И еще я помню твою руку под юбкой у этой девицы. Джессики.
Я подумал, что сейчас он взорвется, влепит мне пощечину. Но мое признание, как ни странно, его скорее успокоило. И с ужасающей нежностью он сказал нечто чудовищное.
— Это я тоже помню, Колен. Тепло ее кожи. Джессика была настоящим ангелом. Она — лучшее, что было в моей жизни. Но понять это может только взрослый мужчина… Колен, я желаю и тебе когда-нибудь пережить подобное.
Нет!
Это я понимать отказывался.
Значит, вчера он мне соврал, когда поклялся, что между ним и Джессикой ничего серьезного не было.
Возможно, мой отец и в самом деле необыкновенный, увлеченный, решительный, прекрасный человек и ученый, которым все восхищались.