Пустота.
Выкинуть все из головы.
Ни о чем не думать.
Просто слушать.
— Ты стал сиротой. Опеку, естественно, доверили нам. Но мы, все четверо, так и жили с бомбой замедленного действия, которая должна была взорваться десять лет спустя, она пряталась в этом досье, которое тебе предстояло открыть в шестнадцать лет, — досье, где были доказательства нашей общей вины. Жан-Луи Валерино и Максим Приер с ума сходили из-за этой угрозы. Тьерри тоже. Это досье способно было их погубить, надолго отправить за решетку. А тут еще Безумство Мазарини, сокровище, которое твой отец, по его словам, нашел, и указания и доказательства должны были содержаться в досье, хранившемся у нотариуса. Они так долго искали этот клад по всему острову. Если бы не надежда его отыскать, они давно бросили бы твоего отца с его старыми камнями. Поначалу Приер и Валерино пытались ограбить контору мэтра Бардона. Безуспешно. Нотариус был начеку и надежно спрятал бумаги. Потом подумывали подкупить его, запугать, шантажировать, но с Бардоном такой номер не прошел бы, он был твердо намерен исполнить волю Жана Реми. И тогда Максиму Приеру пришел в голову безумный план.
Брижит снова замолчала, перевела дыхание. Она избегала моего взгляда, смотрела в сторону, лицо было в тени, я различал лишь глаза с растекшейся тушью. Она была так непохожа на Брижит из моего детства — сдержанную, всегда элегантную, накладывавшую макияж даже для похода в магазин. Я отвернулся.
— Совершенно безумный план. Максим предложил его скорее в шутку, но Валерино вцепился в него. Ты, казалось, был уверен, что твой отец не умер, — тут подействовали и слова твоей мамы, и россказни няни. Достаточно было эту уверенность поддерживать, иногда упоминать о Жане в настоящем времени, сохранить его адрес в моей записной книжке, прислать несколько открыток с Морнезе. Разжечь твое любопытство. Ты понимаешь, что я имею в виду…
Нет, я не понимал самого главного!
— А лицо моего отца? — заорал я. — Как Максим Приер смог его украсть?
Брижит слабо улыбнулась:
— Очень просто. Максим неплохо умеет обрабатывать фотографии, он профессионал. Он дал мне четыреста фотографий, почти одинаковых. На первой было настоящее лицо твоего отца, то, которое ты знал, на последней — лицо Максима Приера. А между ними — четыреста лиц, незаметно переходящих от твоего отца к Максиму. Я меняла фотографию в рамке раз в три дня, когда ты уходил в школу. Я делала это три с лишним года, и это вошло в привычку, стало рутиной. Я вытирала пыль в твоей комнате, собирала грязную одежду, перестилала постель и меняла фото. К десяти годам ты забыл настоящее лицо отца, оно превратилось в лицо Максима Приера. Ловушка была расставлена. Потом тебе дали возможность найти другие фотографии и даже фильм. Разумеется, лица твоего отца там не было, он или не попал в кадр, или был виден со спины. Прости меня, Колен… Я могла бы тебе сказать, что все-таки тебя вырастила. Но…
— И фотографию на могиле изуродовали, чтобы я не увидел его настоящего лица?
— Да. Это сделал Максим. Но он не посмел разрыть могилу, чтобы снять обручальное кольцо. Колен, ты должен меня понять. Об убийстве речь не шла. Все эти годы у нас была единственная цель: чтобы ты в шестнадцать лет отправился к нотариусу, забрал досье и, не открывая, отдал его Максиму. И тогда мы все вздохнули бы с облегчением. Никто не планировал убийств. — Она судорожно вздохнула. — По крайней мере, я в это верила. Валерино и Приер убеждали в этом меня, нас обоих, все десять лет.
— А каталог летних лагерей на столе в гостиной полгода назад — это тоже было подстроено?
— Да, — кивнула она. — Мы не сомневались, что ты выберешь этот парусный лагерь на Морнезе. Ты приехал на остров, и Максим устроил так, чтобы попасться тебе на глаза за два дня до твоего дня рождения. Заплатил пьянице-моряку — купил ему телевизор, попросил наплести тебе небылиц и назначить встречу так, чтобы это выглядело естественно. Об остальном мы с Тьерри узнали только сегодня, когда приехали.
— Об остальном?
— Обо всем этом ужасе. О побеге Валерино. Об убийстве его сообщника. Две пули в спину! Об инсценировке нападения на тебя и твоего отца. Чтобы тебя убедить остерегаться всех и не доверять никому, кроме отца. А главное…
Брижит не смогла договорить и закрыла лицо руками.
— И разумеется, они не сказали тебе, что как только добьются своего, я им стану не нужен, тогда они без колебаний от меня избавятся. Я последний свидетель, который им мешает.
— Я не знала, Колен. Десять лет назад разве я могла предположить такое… Это была всего лишь махинация, мерзкое жульничество. Но никакой крови.
— Ну да, цепь событий.
Брижит еще сильнее съежилась.
— Валерино готов убить и меня. Приер тоже стал опасным сумасшедшим. Когда я узнала, что они заживо похоронили тебя вместе с двумя друзьями…
Я ее перебил:
— Ты ничего не сказала полицейским и продолжала врать мне. Мало того, там, в изоляторе, ты заметила, что я вроде бы начинаю вспоминать, и тут же сообщила им.
— Тьерри… только Тьерри… Он не такой, как…
Она разрыдалась. Я не чувствовал к ней никакой ненависти. Только жалость.
Теперь все было в порядке. Теперь я все понимал. Оставался один вопрос, на который у меня уже был ответ.
— Значит, это не мой отец хватал под юбкой ту девушку, Джессику? Это был Максим Приер?
Брижит удивленно посмотрела на меня. Вот она, деталь, которую они не сумели учесть.
— Конечно, это был не твой отец. Максим с ума сходил по девчонке, та его дразнила, а когда случился скандал на стройке, бросила его. Это, наверное, тоже сыграло свою роль. Колен, твой отец не мог изменить твоей маме. Твои родители любили друг друга, они были так неприлично счастливы, что все другие пары им завидовали. Они жить друг без друга не могли. Как бы горестно все ни сложилось, ты, Колен, дитя любви…
Брижит впервые посмотрела мне в глаза:
— Ну вот, Колен, теперь ты знаешь все. Надеюсь, это поможет тебе вспомнить про Безумство Мазарини. Иначе они убьют тебя.
— Они убьют меня в любом случае.
Я встал, собираясь вернуться в комнату.
Во всем виноват Валерино. Наверное, это он убил мою маму. Может, идея с разбитой бутылкой не так уж и плоха. Я знал, что Брижит не причинит мне вреда, что она меня не выдаст. Если повезет, я смогу перерезать Валерино сонную артерию, решимости мне хватит. Но затем Максим Приер наверняка меня прикончит. Пулей — в спину или в сердце. Разницы никакой.
А может, они тогда испугаются и отпустят меня? Они ведь все до дрожи боятся Валерино.
Я пристально посмотрел в глаза Брижит и взял бутылку. Она ничего не сказала, ничего не сделала. Надо было разбить бутылку так, чтобы никто не услышал. Но как?
Я шагнул вперед, но наткнулся на один из ящиков и с грохотом упал. Из соседней комнаты тут же ворвался Валерино:
— Что такое?
Брижит уже подскочила ко мне, помогла встать.
— Ничего, — сказала она. — Он потрясен. Потерял равновесие.
Валерино подозрительно посмотрел на меня, в руке у него был пистолет.
— С признаниями покончено. Возвращайтесь к нам.
Я медленно двинулся вперед.
Валерино стоял всего в двух метрах от меня. Одну руку я держал за спиной, сжимая отбитое горлышко бутылки. Брижит, стоявшая позади, не могла этого не видеть.
Она ничего не сказала.
Она стала моей сообщницей.
Валерино вот-вот наверняка обратит внимание, что я прячу руку за спиной. Мне надо всего лишь продвинуться вперед, совсем немного, на два-три шага.
И я смогу ударить.
Перерезать горло убийце моей мамы.
64. Свет в ночи
Воскресенье, 20 августа 2000, 02:36
Руины аббатства Сент-Антуан, остров Морнезе
Дельпеш, Клара, отец Дюваль и Мади несколько минут молча обдумывали предположение Армана.
Невероятное и правдоподобное одновременно.
Среди полицейских вдруг началось какое-то оживление.
— Они их нашли! — закричала Мади.
Дельпеш кинулся к ним, коротко поговорил с офицером тюремной охраны.
— Ложная тревога, — разочарованно сообщил он, вернувшись. — Но они получили по факсу план подземелий от Симона Казановы и теперь смогут прочесать все коридоры. Если Колен там, они его найдут.
Арман что-то скептически промычал.
Клара заботливо наклонилась к нему:
— Мы можем положиться на этих людей. Они профессионалы. У них есть план…
Арман даже не заглянул в открывшийся вырез.
— Они же не идиоты, — отрезал он.
— Ты о чем? — не понял Дельпеш.
— Если мы принимаем гипотезу насчет махинации, значит, они начали готовиться к этому очень давно, десять лет назад. Я плохо себе представляю, чтобы они закрылись в тоннеле, не предусмотрев выхода, когда у них на хвосте вся полиция.
— Они не могли предположить, что у полиции будет точный план, — возразил Дельпеш.
— Но знали, что их будут ждать у выхода! Эти подземелья — обман, ловушка. Наверняка Валерино три дня прятался под землей, пока его искали наверху. Теперь же, когда все полицейские, как кроты, зарылись в землю, я уверен, что Приер, Валерино и Колен как раз наверху.
Дельпеш посмотрел на Армана с восхищением.
— Похоже, коэффициент интеллекта у него все сто сорок, — ввернула Мади.
— То, что говорит мальчик, звучит неглупо, — согласился отец Дюваль. — Может, поделиться с полицейскими?
— Не думаю, что они прислушаются к советам пятнадцатилетнего пацана, — возразил Дельпеш.
Двор аббатства понемногу пустел.
Отряды полиции и тюремной охраны проворно спускались в подземелье. «Как муравьи, которые бросаются на приманку», — подумал журналист. А вслух произнес:
— Даже если ты прав, мы мало что можем сделать, только ждать.
Наступило долгое молчание.
Взгляд Мади остановился на очертаниях высившегося над развалинами громадного креста Святого Антония. На короткий миг грани креста показались ей более четкими, контрастными, словно где-то за ним включился свет.