Der Angriff, что революция в СССР “неизбежна” и народ утратил веру в Сталина. Люшков уточнял, что советская армия была серьезно ослаблена в результате чисток. “Бесконечные аресты командиров и политработников РККА скомпрометировали остальных офицеров в глазах народа… повсеместное недоверие отравляет сознание людей”. Люшков также предвещал, что “в случае нападения японской армии РККА будет моментально разгромлена”[25]. Эти слова перебежчика вскоре приведут к войне.
После неоднократных приказов из Центра, полученных в июле и августе 1938 года, перед Зорге стояла задача в точности узнать, какие оперативные данные Люшков передал японской армии и имена названных им советских офицеров, якобы задумавших мятеж. Эта задача выходила далеко за пределы досягаемости японской агентуры Зорге. Несмотря на прекрасные связи в гражданских властных кругах, к внутренней кухне разведки Императорской армии у Одзаки был только опосредованный доступ. Мияги мог доложить лишь, что к Люшкову “хорошо относились”. И с этим трудно поспорить. Чтобы отвлечь Люшкова от беспокойства о семье, кураторы водили его за обновками в престижный магазин “Мацуйя”, баловали блюдами в ресторане “Тэнкин” в Гиндзе и даже сопровождали – при щедром бюджете в 300 иен – в бордель в Маруко Синти, где почетному гостю не посчастливилось подхватить гонорею[26].
Ситуация кардинально изменилась с появлением агента, лично направленного адмиралом Канарисом, полковника военной разведки и специалиста по России, прибывшего в Токио в октябре и несколько недель лично допрашивавшего Люшкова. Зорге несколько раз встречался с полковником в посольстве (хотя потом не мог вспомнить его имени) и получил от него ряд точных сведений. Но ему они не потребовались. Майор Шолль показал Зорге полный отчет агента разведки, насчитывавший несколько сотен страниц, едва он был завершен. Уже восстановивший здоровье Зорге тайно сфотографировал половину этого документа – опустив тирады Люшкова о Сталине и его анализ политической ситуации в Москве – и отправил его с курьером в Москву.
Предоставленная Люшковым информация была очень подробной и конкретной – начиная с дислокации, внутреннего устройства и оснащения каждой дивизии РККА на востоке до списков имен прояпонских элементов в армии. Зорге смог сообщить в Москву, что Люшков раскрыл советские военные шифры, и они были немедленно изменены. Перебежчик также рассказал японцам, что Москва знает о построенном японцами недалеко от Харбина секретном институте бактериологического оружия. Самое главное, как считал Зорге, ему удалось подтвердить, что Люшкову ничего не было известно о действующей в Токио агентуре. Сотрудник НКВД рассказал японцам, что средоточием российской разведдеятельности в Маньчжоу-го и Японии было, соответственно, советское генконсульство в Харбине и советское посольство в Токио.
Люшков также назвал конкретные слабости советской армии, о чем рассказывал прессе лишь в общих чертах. Система оповещения из 1000 российских воздушных наблюдательных и сигнальных пунктов находилась в плачевном состоянии, в результате чего возникали задержки до трех часов между сигналом тревоги и собственно вылетом самолетов, рассказал японцам Люшков. Советские самолеты производились некачественно, летчики были плохо обучены, и порой до половины машин бывало выведено из строя. Многие артиллерийские части РККА были оснащены боеприпасами неподходящего калибра; цепи снабжения были не функциональны; горючего отчаянно не хватало; командиры и рядовые впадали в уныние из-за отсутствия жилья и ужасного питания. То же самое можно было наблюдать и в советском флоте: нехватка транспорта, убогое оснащение ремонтных мастерских, выходящие из строя подводные лодки. В российских железных дорогах тоже царил хаос из-за разваливающегося полотна, плохого угля и нехватки локомотивов – а также из-за того, что многие опытные управляющие были арестованы. Во всех вооруженных силах наблюдалась катастрофическая нехватка людей, главным образом из-за того, что Ежов отправил около 470 000 политзаключенных со всего СССР в спешно возводившиеся лагеря на Дальнем Востоке – там тоже требовались охрана и снабжение.
Наконец, нельзя сказать, что антисоветские настроения, за которые Люшков, будучи ежовским карателем, подвергал людей столь жестокому преследованию, были откровенным вымыслом. Тысячи солдат крестьянского происхождения видели, как у их семей отбирали имущество, обрекая их на голод во время недавно завершенной коллективизации и чистки более зажиточного крестьянства. Многие командиры сами опасались стать жертвами – особенно из числа разных этнических меньшинств – поляков, немцев, латышей и прочих. Одним словом, Люшков рассказал своим тюремщикам, что советские силы на Дальнем Востоке не готовы к активным операциям, потому что им не хватало старшего командного состава (во многом из-за чисток, организованных самим Люшковым), необходимой подготовки, системы логистики и пригодной артиллерии и авиации. К наиболее роковым последствиям привело другое заявление Люшкова. По его словам, высшее командование советского Дальнего Востока – в том числе и сам Блюхер – считало, что, пока Япония настолько пристально сосредоточена на Китае, пришло время положить конец непрекращающимся чисткам и ослабить позиции Сталина, нанеся упреждающий удар по Японии.
Обрисованная Люшковым картина таила опасный соблазн для японцев: в ней временная слабость Советов сочеталась с очевидной уверенностью в наращивании военной мощи или даже неминуемом нападении СССР в будущем. Все, что генерал-перебежчик рассказал японцам, указывало на уместность немедленного наступления на советский Дальний Восток, пока он находится в уязвимом положении.
Поэтому у японцев были все основания развязать войну против СССР. Но из советских военных архивов в Москве следует, что на самом деле первое военное столкновение между РККА и японскими войсками в Маньчжурии спровоцировали не японцы, а СССР[27]. 6 июля 1938 года Квантунская армия расшифровала сообщение, отправленное советским командиром из Посьета в штаб в Хабаровске, в котором он рекомендовал оккупировать и укрепить ряд стратегических высот на плохо демаркированном участке советско-маньчжурской границы. Несколько тысяч советских военных, подойдя к высотам Чжангуфэн (в российской историографии – сопка Заозерная. – Прим, перев.), начали рыть траншеи и устанавливать ограждения из колючей проволоки[28]. Японский военный атташе в Москве потребовал вывода советских сил. После отказа русских 1500 японских военных совершили внезапную ночную вылазку по захвату высот, убив 45 советских солдат и выведя из строя несколько танков. Это была уже вторая Русско-японская война в эту половину столетия.
Нарком обороны Климент Ворошилов приказал Приморской группе войск и Тихоокеанскому флоту быть в боевой готовности. Маршал Блюхер изначально выступал против сражения с японцами, но бодрящий звонок Сталина вскоре заставил его выполнять приказ. “Скажите, товарищ Блюхер, честно, – кричал Сталин в трубку 1 августа, – есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами??”[29] Блюхер, как и подобало, взял на себя командование масштабным контрнаступлением[30]. Советские войска за один день использовали больше снарядов, чем японцы были способны применить за неделю, тем не менее в этой операции Блюхер лишился по меньшей мере двух тысяч человек[31]. Вскоре стало ясно, что без масштабной переброски войск с китайского фронта японцы не смогут удержать высоты, даже несмотря на личные советы неизменно любезного Люшкова японскому верховному командованию во время кампании. и августа японцы, не решившись доводить этот инцидент до полномасштабной войны, уступили высоты Чжангуфэн одержавшим победу Советам[32].
Инцидент у высот Чжангуфэн (в российской историографии – бои на озере Хасан. – Прим, перев.) преподал обеим сторонам важные уроки, и ошибались, как выяснилось, все. Советская сторона сделала ошибочный вывод, что японцам недостает воли и умения, чтобы справиться с советскими войсками в Маньчжурии. Японцы же сделали вывод, что русские патологически агрессивны и нацелены на уничтожение формирующейся японской азиатской империи. Кроме того, военные стратеги Токио заключили, что остановить советскую экспансию будет возможно лишь масштабным упреждающим ударом, время и место для которого предстоит выбрать Японии[33].
Именно благодаря полученным от Зорге сведениям РККА смогла заполнить выявленные Люшковым стратегические лакуны (которыми японцы попытаются воспользоваться). Но сначала Сталин взялся за самое важное – вычистил в дальневосточном высшем командовании предателей из списка Люшкова. Первая гильотина ждала Блюхера. Несмотря на его эффективность в Чжангуфэне, герой Гражданской войны был вызван в сентябре 1938 года в Москву, выслушал критику Сталина за неэффективное руководство, после чего его отправили в отставку, арестовали и подвергли жестоким пыткам[34].[9] Вину он признавать отказался и умер в результате травм, полученных в ходе допроса на Лубянке в ноябре 1938 года[35].
Предательство Люшкова также способствовало отставке его бывшего начальника, главы НКВД Николая Ежова. 23 ноября 1938 года Ежов написал Сталину письмо с просьбой освободить его от исполняемых обязанностей – так он пытался предотвратить арест и казнь, ту судьбу, которую он уготовил когда-то своему предшественнику. Ежов признавал, что не справился с задачей управления “огромным и ответственным комиссариатом”, а в числе своих ошибок указывал, что рекомендовал к повышению людей, оказавшихся шпионами. Попытка Ежова спасти свою шкуру вполне предсказуемо провалилась. Его арестовали, он признался в ряде антисоветских деяний (как он потом утверждал на суде, признания из него вытянули под пытками) и последовал за сотнями тысяч своих жертв в расстрельные ямы НКВД.