щениях Москве он возражал, что его оборота мало для выплаты 3000 иен в месяц, которые требовал Зорге. Это было не так, и Клаузен сам впоследствии признавал: он легко мог позволить себе эти траты, так как его светокопировальный бизнес процветал благодаря значительному увеличению военного бюджета Японии, выделявшегося на всевозможные инженерные заказы. К концу 1939 года Клаузен открыл собственное производство, дававшее чистую прибыль в 14000 иен в год[36]. Он открыл филиал в Мукдене, чтобы выполнять заказы для японской армии, и подписал контракты с Mitsui, Hitachi, Nakajima и министерством флота. Клаузен ездил на “мерседесе”, его жена ходила в норке. Но, как рассказал Клаузен следователям, он не радовался перспективе, что заработанная тяжким трудом прибыль пойдет на финансирование деятельности советских властей. Более того, ему надоело, что Зорге всегда обращался с ним, “как с каким-то слугой, хотя никто больше не мог ему помочь”[37].
К сожалению для всех заинтересованных сторон, в ноябре 1939 года Центр одобрил решение, сопряженное с еще большим риском: теперь передавать наличные и микропленку предстояло через дипломатов советского посольства в Токио. До этого члены агентуры Зорге действовали совершенно независимо от посольства исходя из разумных оперативных соображений, что все советские дипломаты автоматически вызывают подозрение у японской полиции и находятся под постоянным пристальным наблюдением. Именно поэтому Анна Клаузен скрепя сердце приняла приглашение мужа сопровождать его в императорский театр Токио “Тэй-коку Гэкидзо”.
“Я должен встретиться там с другом”, – заявил Клаузен. Анна тут же догадалась, что значили на самом деле эти слова – это была первая тайная встреча с советским курьером на территории Японии. 27 января 1940 года Клаузен и Анна сидели в ложе, свет был приглушен, а рядом с ними был европеец ничем не примечательной наружности. Лишь два года спустя, когда японская полиция показала ему фотографии, Клаузен опознал в курьере советского консула, Хельге Леонидовича Вутокевича. Через 15 минут после начала представления он осторожно передал левой рукой в правую руку Клаузена около 5000 иен, завернутых в белую тряпку, получив взамен 38 катушек микропленки[38].
В дополнение к дневным обязанностям, связанным с руководством быстро развивающимся бизнесом, вечерами Клаузен зашифровывал и расшифровывал пространные документы чертовски сложным цифровым кодом Центра. По меньшей мере раз в неделю он упаковывал свой передатчик и отправлялся в нервную поездку на автомобиле на одну из своих станций, где он, бывало, работал с трех до шести утра, сосредоточившись на сигналах, на первый взгляд состоявших из произвольного набора цифр, с треском поступавших по радиоволнам из Владивостока[39]. К 1940 году Клаузен сильно располнел. Вечерами, когда он не был занят шифрованием, он выпивал с Зорге или с другими местными немцами. Единственными его физическими упражнениями были прогулки от такси в бар “Золото Рейна” и поднятие тяжелых кружек пива. От природы он был веселым, выносливым человеком, состоял в счастливом браке и все больше преуспевал в делах. Однако к апрелю 1940 года он стал посещать немецкого терапевта, доктора Вирца, и периодически проходил обследование в больнице из-за одышки и болей в груди – причиной этого недомогания он считал не чрезвычайно напряженный образ жизни, а испарения, которые он вдыхал на производстве. Когда 18 апреля Клаузен пошел на очередную встречу с курьером – на этот раз в токийский театр “Такарадзука”, – вторым секретарем советского посольства Виктором Сергеевичем Зайцевым, передавшим ему $2ооо и 2500 иен, он попросил курьера, чтобы в будущем эту рискованную задачу брал на себя Зорге[40]. Показательно, что Клаузен предпочел передать эту просьбу через незнакомого советского связного, вместо того чтобы напрямую поговорить со своим суровым шефом.
В конце мая 1940 года Клаузен пережил тяжелый инфаркт, который стал неожиданностью исключительно для него самого. Он остался жив, но доктор Вирц прописал ему три месяца постельного режима в полном покое и настоятельно рекомендовал передать дела его японскому управляющему. Безжалостный Зорге ничего не желал об этом слышать. Он приказал Клаузену продолжать передачи, хоть лежа в постели – если это было необходимо. Радист подчинился приказу, соорудив наклонный кроватный столик, на котором он мог зашифровывать и расшифровывать сообщения, а по ночам обучая Анну собирать радиопередатчик, который она подключала к антеннам, встроенным в обшивку их дома. Когда передатчик был готов, его водрузили на два стула у кровати Клаузена, чтобы он мог передавать сообщения, не вставая с кровати. Ночью, во время передач, Анна наблюдала за улицей из окна второго этажа. Это был совсем не тот режим реабилитации, который предписал Клаузену его врач[41]. Тем не менее, с точки зрения Зорге, проблема была решена. “У Клаузена случился инфаркт, – докладывал Зорге с черствой лаконичностью. – Он пользуется передатчиком, лежа в кровати”[42].
Этот компромисс подвергал риску не только здоровье Клаузена, но и безопасность всей операции. Уже не раз японские сотрудники Клаузена и доктор Вирц влетали в его комнату, когда стол был завален секретными документами. “Не пишите, пока вы больны”, – только и сказал врач, взглянув на пестревшие цифрами листы. Несколько дней Клаузен пролежал в постели, опасаясь, что Вирц что-то заподозрит и доложит в полицию или в посольство Германии, но инцидент прошел без всяких последствий – по крайней мере, дело обошлось без ареста Клаузена. Однако годы постоянного страха, боли после инфаркта и черствая неблагодарность Зорге начинали подтачивать незыблемую до того момента верность радиста.
“Трудно объяснить характер Зорге”, – рассказывал потом Клаузен японцам, и в его словах безошибочно читается отвращение. Зорге “никогда не показывал своего истинного «я». Но он настоящий коммунист… Он человек, способный погубить даже лучшего друга ради коммунизма. Но, судя по тому, что я видел, занимай он иное положение, он был бы крайне узколобым человеком. [Ему] не требовалось особенного мужества при работе в посольстве. С другой стороны… он получал всю информацию от членов своей агентуры, стараясь при этом держаться подальше от опасности, – говорил Клаузен. – Когда я сам был серьезно болен и врач сказал мне воздержаться от работы, Зорге потребовал, чтобы я работал так же, как если бы был здоров. Поэтому можно сказать, что он пренебрежительно относится к окружающим… [Он] не дает деньги, даже если это необходимо, но при этом сам просто выбрасывал деньги на ветер. Так что его характер трудно назвать идеальным. [Он] всегда относился ко мне как к какому-то слуге… Но всегда хорошо относился к женщинам. Однако жену мою не жаловал”[43].
По иронии судьбы оба – и Зорге, и Клаузен, – несмотря на общие коммунистические идеалы, в некотором смысле вернулись к классовым типам Германии вильгельмовской эпохи. Зорге был своенравным буржуа с тягой к роскоши, отдающим указания своему подчиненному, не заботясь о его благополучии, а Клаузен – упорным трудягой-механиком, который ворчливо смирялся со своей судьбой. Разумеется, Зорге никак не старался проявить сочувствия к своему уже давно терзавшемуся бессменному коллеге. Зорге никогда “не улыбался Клаузену, – говорила Ханако. – Зорге не считал нужным быть с ним любезным”[44].
Новости об экономическом подъеме Германии при Гитлере, признавался Клаузен во время допроса, привели его к “очень благоприятному отношению к гитлеровскому образу действий”. Пакт между нацистской Германией и СССР еще больше затуманил границу между несовместимыми лояльностями Клаузена идеологии и родине. По мере того как он выздоравливал, лежа в постели, преданность Клаузена разведке и человеку, за которым он последовал в Токио, постепенно улетучивалась[45].
Глава 15Атакуйте Сингапур!
Никто и никогда не был способен нарушить его внутреннего уединения; именно оно давало ему независимость и, наверное, объясняет его умение влиять на окружающих[1].
Весной 1940 года, когда вермахт стремительно одерживал победу над Нидерландами, Бельгией и Францией, казалось, что в будущем мир действительно окажется в руках Третьего рейха. Из-за войны Зорге оказался в Токио в безвыходном положении. Рассчитывать на скорое возвращение в Москву он мог лишь в том случае, если Гитлер добьется быстрой и абсолютной победы над Западной Европой, не покусившись на Советский Союз. “Поскольку немцы здесь говорят, что война скоро кончится, я должен знать, что будет дальше со мной, – писал Зорге в Центр. – Могу ли я рассчитывать на то, что смогу вернуться домой в конце войны?.. Пришло время для меня устроиться, осесть, положив конец кочевому существованию… Остаемся, да, верно, с подорванным здоровьем, но всегда ваши верные товарищи и соратники”[2].
Но надежда на возвращение домой оставалась тщетной, пока Япония раздумывала, вступать ли ей в мировую войну. Благодаря его удивительной осведомленности в японской политике, в услугах Зорге отчаянно нуждались не только его придирчивые кураторы в Москве, но и немцы. Едва ли не весь 1939 год посол Отт уговаривал Зорге поступить на работу в посольство. Вслед за этим предложением Зорге от министерства иностранных дел рейха поступило приглашение занять “высокую должность, связанную с управлением информацией и прессой в посольстве”[3]. Фактически министерство хотело заполучить блестящий ум Зорге в собственное безраздельное пользование.
Это предложение поставило Зорге в трудное положение. Благодаря тесной дружбе с Оттом у него уже был неформальный доступ к секретным досье и телеграммам. Став сотрудником посольства, он получил бы уже более свободный и официальный доступ. Но Зорге требовалось много свободного времени на трудоемкую работу, сопряженную со встречами с агентами, составлением донесений и их шифровкой, не говоря уже о том, что журналистское прикрытие давало ему относительную свободу передвижения и позволяло встречаться с информаторами. Еще важнее, что официальная работа в посольстве повлекла бы за собой формальную проверку на благонадежность, где потребовалась бы копия его досье в полиции по всем прежним адресам в Берлине, Гамбурге, Золингене и Франкфурте. “Если бы я согласился на эту должность, мне пришлось бы предоставить свои документы, – рассказывал Зорге следствию. – Проверка моей предыдущей карьеры могла повлечь за собой мое разоблачение”