шли последние события.
– Да, – тихо отвечает мистер Чинембири. – Мы знаем, что еще не внесли школьные взносы. Потому что мы из кожи вон лезем, чтобы платить за дом.
– А тут случилось кое-что еще, – заключает миссис Самайта. – Они в любом случае должны были прийти. – Директор откладывает ручку и сообщает супругам: – Амай и Баба Чинембири, это учительница, мисс Сигауке.
– Мы просто хотели с ней встретиться, – подает голос отец. – Может, Элизабет и сделала что-то нехорошее, но она так пострадала, что мы хотели встретиться с учительницей. Я водитель. Рядом со мной повар. Нам нужно как можно скорее вернуться к нашим европейцам в Камфинсу.
Май Чинембири падает, но сознание быстро возвращается к ней, и, крестным знамением отделив себя от тебя, она опять начинает тихонько причитать. Звуки давят на тебя. Ты зажимаешь ей рот рукой. Отец Элизабет не осмеливается до тебя дотронуться. Миссис Самайта, разбрасывая медные кубки по столу, тянется к телефону. Девушки, которые по коридору переходят из класса в класс, взрываются хохотом, ярким, как солнце. Ты прислушиваешься к ним. Потом начинаешь смеяться вместе с ними. Ты слышишь, но не можешь видеть смеющуюся женщину. Только слушаешь клекот, как будто у нее глубоко в гортани сидит гиена.
Часть 2Ступор
Глава 9
Теперь ты понимаешь. Ты приехала у гиены на спине. Коварная тварь с высоты сбросила тебя на пол-пустыню. Здесь нет ничего, кроме безбрежных стен, начинающихся там, где кончается пол.
Тебя плохо смонтировали. А сейчас вообще размонтировали. Гиена смеется воющим смехом, глядя, как ты рассыпаешься. Она верещит, как обезумевший дух, и пол под тобой распадается.
– Добрый вечер, – говорит гиена.
Ты каменеешь: пол вообще исчезнет? Ты делаешь усилие, чтобы удержать мускулы, чтобы они не растаяли.
– Добрый вечер, – повторяет гиена.
Ты молчишь. Ты не веришь.
Вдруг ты понимаешь, что надо бы ответить иначе. Потому что на полпути сквозь твое молчание слабость разжимает челюсти и проглатывает тебя. Ты обхватываешь руками голову. Подбородок упирается в колени.
Но даже так ты все еще маленькая. Слабость больше. Ты позволяешь себя проглотить.
– Как вы себя чувствуете, Тамбудзай? – продолжает гиена.
Ты не здесь. Ты вообще нигде.
– Тамбудзай, вы должны чувствовать себя лучше. Вы очень долго спали и, наверно, уже можете говорить. Ну же, Тамбудзай, вам должно быть намного лучше.
Ты стараешься не возвращаться. Голос продолжает:
– Вы спали, даже когда мы вас привезли. Но сейчас уже вечер. Остальные ушли. Вы не проголодались после столь долгого сна?
Ты мотаешь головой туда-сюда. Не знаешь, что делать. Может, поблагодарить гиену за ее слова? Ты пытаешься открыть глаза, но тебе удается лишь повращать глазными яблоками. Пытаешься улыбнуться. Язык у тебя заплетается, губы трясутся. Слюна стекает к уху.
– Как ваше имя? – спрашивает голос.
Ты дышишь медленно, сосредоточенно.
– Имя, – выдыхаешь ты.
– Ваше. Не нужно повторять. Это не первый класс. Я хочу узнать ваше имя.
Голос гиены трескается. В нем есть трещины.
– Ответьте. – Голос становится мягче.
– Ответьте, – эхом вторишь ты.
Ты горда собой. Тебе еще раз удалось выдавить из себя твой голос. Твой.
– Не то.
Голос разламывается с бóльшим нетерпением, ему слишком многое приходится скрывать.
– Как вас зовут? Что говорят люди, когда зовут вас?
Как зовет тебя мать? А отец? Мать ведь как-то называла тебя, когда ты сидела у нее на коленях. Катастрофой.
– Тамбудзай, – тихо произносишь ты, радуясь, что вспомнила.
– Хорошо, – говорит собеседница. Ее голос не слушает. – Теперь назовите мне вашу фамилию. И сегодняшнее число.
– Март… Март… – с усилием начинаешь ты.
– Перепутали. Фамилию с числом, – медленно выговаривает собеседница, царапая цилиндром бледный, висящий в воздухе прямоугольник.
– О! – произносишь ты, мучительно переживая, что опять дала маху – после таких усилий.
Женщина резко вдыхает и, пихнув тебя в коленку, без интереса бросает:
– Ладно. Насчет имени. Хватит.
Твой взгляд прикован к пелене из теней и цветов. Ты силишься преодолеть завихрения, пятна, которые, двигаясь, будто пытаются окончить то, что никогда не будет окончено.
В середине длинный темный овал. Там тьма и свет.
– Вы не знаете? – спрашивает овал. – Неправильно. Число неправильное.
– Неправильное? – повторяешь ты.
– Псс! – Говорящий овал раздражается. – Да. Число.
– Какое число? – интересуешься ты.
– Если так будет продолжаться, я принесу вам календарь. Это поможет. Но лучше, если вы справитесь без него.
– Календарь?
Овал фыркает, встает и превращается в женщину.
Вдали, в новом пространстве, словно змея, колышется что-то бледно-зеленое, как платок, который твоя мать повязывает себе на голову. Оно между двумя стенами, съеживается и опять растягивается. Занавеска.
– Как насчет помыться? – спрашивает женщина. – Ванная там, наверху. – Она кивает свисающим подбородком через плечо, не привязанное ни к чему. – Туда.
– Нет. – Ты не хочешь уходить.
– Вы знаете, где находитесь? – спрашивает она, глядя, как ты опять сворачиваешься калачиком.
В ответ ты закрываешь голову руками.
– Эй, эй, не усните опять, вы же не роженица. – Она пытается спрятать шипение за шепотом.
Потом отходит и садится на матрас, плавающий высоко в воздухе.
– Больница! – восклицаешь ты. Это и вопрос, и ответ.
– Уже сутки. Вас привезли вчера. – Она говорит торопливо. Слова вылетают с большой скоростью. – Вам повезло, что вас уже освободили. Когда вас привезли, то связали. Теперь вы успокоились, что кажется невероятным: вы кричали так, будто вас кто-то убивал. – Она возвращается и, наклонившись над тобой, бормочет: – Вам дали успокоительное. Назначение вашего доктора. Вы хорошо себя чувствуете? Или вам дать еще лекарства?
– Доктора?
Ты связываешь слово с больницей. Ты улыбаешься.
– Угу, – улыбается женщина в ответ. – Вас уже осмотрели.
– Осмотрели? Зачем меня надо осматривать?
Женщина, захохотав, оборачивается. Глаза ее сверкают, как наточенные кухонные ножи.
– Вы, как я вижу, не очень понимаете, где находитесь, – выдыхает она. – Сколько сейчас времени? Вы можете мне сказать?
Твои глаза закрываются, ты хочешь уйти от нее. Она пододвигается ближе.
– Все в порядке. Я сиделка. Я бы хотела задать вам несколько вопросов.
Она придвигается еще ближе. Ты начинаешь кричать.
Ты этого не знаешь, но прошло уже немало времени.
– Не похоже, чтобы она что-то собиралась устроить. Давайте просто отправим ее обратно, – говорит кто-то.
– Думаете, так будет лучше? – спрашивает другой человек. – Мм, может, и нет. Из их слов вытекает, что она еще может натворить дел.
Чья-то рука хватает тебя за предплечье. Ты отбиваешься ватными конечностями, а притаившаяся на дне багрового пруда твоего страха гиена смеется.
С тебя стягивают трусы, и в ягодице зажигается игла. Ты бьешься, чтобы вытащить пальцы из лужи, расселины которой застывают подобно лаве вулкана.
Придвигаются ноги. Когда человек приседает перед тобой на корточки, трещат кости в коленях.
Голос.
– Привет. Как ваше имя? – опять начинает голос.
Тебе нравится. У тебя хорошо получается.
– Имя! – соглашаешься ты, чувствуя себя легко в нежном потоке повторений.
Тебя поднимают. Скрежещет металл. Скрипит резина.
Веки расползаются. Ты не можешь сфокусироваться.
Женщина задергивает бледно-зелеными занавесками яркий послеполуденный свет. Шапочка сиделки – зазубренный темный силуэт на фоне солнца.
– Я практикантка. – Она ломает пальцы. Волнение комкает ее речь.
– Практикантка, – повторяешь ты.
Резкий звук ужаса усиливается у тебя в голове. Он проникает слишком глубоко, чтобы можно было вытерпеть. Багровая гиена открывает пасть, и все чувства исчезают.
Практикантка не видит тварь, питающуюся падалью. Она не верит, что ты исчезла.
– Мне надо идти, – сообщает она. – Увидимся позже. Тогда и поговорим.
– Уберите от меня свои грязные лапы! – надрывается голос недалеко от тебя.
Розовый овал ведет тебя по помещению. С одной стороны свет. Свет – это окна. С другой стороны внутрь таращится мир. Мир – это стена. Между ними снуют тени, которые думают, что они люди.
– Вы меня не слышите? – кричит непонятный человек.
Ты испугана. Останавливаешься. Подносишь руку ко рту. Он закрыт.
– Идите дальше. – Санитарка легонько толкает тебя в плечо.
Почувствовав себя лучше, ты идешь.
– Я сказал, уберите от меня свои грязные лапы! – безумствует непонятное создание.
Ты идешь по коридору, за которым, как тебе станет известно позже, отделение геронтологии, его обитатели делят с твоим крылом холл и столовую. Пальцы света обвивают решетки, схватившие высокие узкие окна. Пыль пляшет в колоннах водянистого света. Железные двери зияют в белых оштукатуренных стенах, как ни на что не годные глаза.
– Изолятор, – весело говорит овал. – Там вы были. Разве вы не рады, что вас выпустили?
Ты подходишь к двери.
– Доктор Уинтон, – объявляет твой поводырь, постучав в нее, – ваша пациентка.
Она опять берет тебя за плечо, чтобы провести вперед.
Ты садишься. Стул – жесткая доска на металлической раме, как в классе. Ты не хочешь на нем сидеть. Доктор Уинтон смотрит на то, как ты отказываешься. Что-то подсказывает тебе, что, когда на тебя смотрит белая женщина, нельзя отказываться, и ты садишься.
Доктор наклоняется над фанерным столом и отковыривает кусочек лакового покрытия. Она теребит его указательным и большим пальцами, потом бросает на стол и протягивает тебе руку.
Ты не принимаешь ее.
Она опять садится и задает тебе вопросы. Где ты родилась? В Умтали, отвечаешь ты ей.