– Умтали? – переспрашивает она.
Мутаре, поправляешься ты после паузы. Ты сбита с толку. Какая разница между Мутаре и Умтали? Ты знаешь, что разница есть, но не знаешь, какая и что она означает.
Где ты училась в школе? Разум скользит, вяло соображая, что сказать. Ты слишком устала и обдолбана, чтобы не услышать слова, которые произносишь, поэтому сказать ей значит признаться самой себе, а этого тебе не хочется.
Родилась в бедной семье, рассказываешь ты. С трудом получила образование, выращивала зеленую кукурузу и продавала ее, чтобы остаться в школе, поскольку мать отказалась торговать на рынке для тебя, как делала для брата. Ты ничего такого не произносишь, потому что как можно плохо говорить о матери? Только отягчающее обстоятельство того преступления, что ты родилась тем, кем родилась, и там, где родилась, узаконивающее все обрушившиеся на тебя бедствия. Лучше сосредоточиться на плюсах. Дядя, Бабамукуру, старший брат отца и глава клана, вернулся из Англии и занял должность директора школы недалеко от дома. После смерти брата он отправляет тебя в миссию для дальнейшего обучения.
– Ага. – Доктор ничего не понимает. – Чувство вины. После события, которое воспринимается как жертва. Вы испытываете чувство вины в связи со смертью вашего брата.
Ты перенаправляешь ее зондаж на историю кузины Ньяши, дочери дяди.
– Друг, сестра, – подсказывает доктор.
– Человек, на которого я могла бы равняться, – продолжаешь ты. – Который мог бы мне объяснить многие вещи. Пока она не заболела. Тогда я поняла, что она ничего не знает. Мне не нужна была сестра. У меня их была куча.
– Как она выздоровела? – спрашивает доктор после того, как ты рассказываешь ей о попытке суицида сестры из-за нарушения пищевого поведения.
Ты пожимаешь плечами. Ты не знаешь, как выздоровела кузина, ведь шансов у нее практически не было. В любом случае ты чувствуешь, что доктор пошла не туда. Она должна думать о твоем выздоровлении, а не кузины.
– Ньяша всегда выкрутится, – объясняешь ты. – Она всегда в выигрыше, у нее все лучшее. Даже рождение.
– Вы так думаете? – спрашивает доктор, приподнимая бровь. – Даже после того как она с таким трудом справилась с последствиями собственного рождения?
Ты еще отвлекаешь доктора Уинтон, сообщая ей, что недолго была с кузиной, пока она болела, так как, получив стипендию, уехала из миссии дяди в Умтали и поступила в престижный женский колледж Святого Сердца, где учились представительницы разных рас.
Когда ты рассказываешь, как хорошо там училась, даже имея лучшие по школе результаты в средних классах, доктор Уинтон хмурится и не может этого скрыть.
– И что случилось? – спокойно спрашивает она, когда ты опять замолкаешь.
Ты не можешь сказать ей, что все повторяется, что и тут получилось, как с матерью; тебя отвергли, поскольку нужно было выдвинуть другую, белую, одноклассницу. Зато ты начинаешь про войну, про то, как она сгубила у всех нервы, а у многих и тела, о том, что близнецы из твоей школы потеряли родителей, сестра – ногу, а Бабамукуру – способность ходить. Ты клянешься себе, что не будешь плакать, и не плачешь.
Доктор осторожно продолжает расспросы, она хочет знать, что было потом, что могло привести тебя в ее кабинет. Ты рассказываешь кое-что о работе в агентстве «Стирс и другие». Хочешь объяснить, что там пережила. Слова медленно заползают тебе в горло, поскольку обиды взрослой жизни причиняют не такую сильную боль, как детские. Но и менее сильная боль оказывается непереносимой, ты не можешь говорить о Трейси Стивенсон, всеобщей любимице в школе, которая стала твоей начальницей в рекламном агентстве, что повергло тебя в состояние тупой покорности.
– На дискотеке я увидела женщину, похожую на Трейси. Понимаете, Трейси, ту девочку в школе. – Ты решаешь, что рассказала уже достаточно и напустила пыль в докторские глаза. Ты невозмутимо продолжаешь, желая посмотреть, что будет делать врач. – Мне хотелось ее избить.
– Кажется, вы не любите белых людей.
– Конечно, не люблю. – Ты опять по своему обыкновению пожимаешь плечами. – Да все равно, что тут, что там. Меня нигде не замечают. Без разницы кто. Никто не замечает.
Ты встаешь. Оказавшись у двери, ты вспоминаешь, что за ней коридор.
– Мне интересно, что бы было, если бы вы перестали запирать дверь в мир и прятаться за ней. – Доктор Уинтон внимательно на тебя смотрит. – Если бы вы вышли. Чтобы попробовать действительность?
– Нет.
Она молчит.
– Я не прячусь.
– Может быть, вы сама себя пугаете, Тамбудзай? Замурованная за дверью со всеми страхами?
Гиена устала. Она не смеется. Не прыгает. Просто лежит. Доктор смотрит на наручные часы и информирует, что у тебя еще пятнадцать минут.
– Люди, испытывающие сильные страхи, иногда подменяют собой то, чего боятся. – Доктор Уинтон смотрит на тебя так, что становится неуютно.
– Мне стыдно, – вдруг произносишь ты.
– За что? – спрашивает доктор.
– У меня нет того, что может сделать меня лучше. Я хочу быть лучше. Я хочу того, что бы меня такой сделало.
Ты топчешься на этом несколько минут, наконец доктор Уинтон пододвигает к себе твою папку, царапает что-то на листе ужасного качества бумаги, введенной в целях экономии во время войны, но оставшейся после Независимости, и, поджав губы, как будто довольна сеансом, записывает тебя на следующий прием.
– Хочешь?
За дверью женщина. Она обращается к тебе, когда ты возвращаешься в холл. Она имеет форму груши, на черных блестящих волосах чалма. За вырез шифоновой ночной рубашки она выставила грудь.
– Сесилия, перестаньте! – кричит ей практикантка.
Женщина в форме груши засовывает грудь обратно.
– Завяжите! – приказывает практикантка голосом, от которого ты радуешься, что она занята не тобой.
Сесилия корчит гримасу и завязывает тесемки рубашки.
– Миссис Флауэр! – в раздражении кричит практикантка, когда ты опять садишься на диван.
Миссис Флауэр устраивается в углу, поднимает грудь вверх и сосет ее. Она смотрит через плечо, улыбается, как ребенок, и продолжает пить.
– Хватит! – приказывает практикантка.
Она устанавливает на тормоз инвалидную коляску, которую толкает.
– Уберите от меня свои грязные лапы, мерзкая черная шлюха, – скулит крошечный старик в коляске.
– Иве, мистер Портер, – огрызается практикантка, – перестаньте меня изводить! Вы в порядке, миссис Флауэр? – спрашивает она, легко меняя выражение лица. – Пойдемте, я вам кое-что покажу.
Практикантка ведет миссис Флауэр к столу с кофе и вкладывает в ее руки журнал. Миссис Флауэр перелистывает рваные, заляпанные страницы. В одной статье объясняется, как вязать детские вещи. Миссис Флауэр заливается слезами.
Практикантка пожимает плечами и возвращается к бранчливому старику в инвалидной коляске, продолжая терпеть его оскорбления.
– Эд Портер, что вы натворили? – ругается она. – Что вас напугало до усрачки? Так вот почему опять?
Она берется за ручки коляски и разворачивает ее к двери, в которую ты только что вошла.
– Ах ты черная образина, ты что, не слышишь меня? Давай туда! – вопит и хнычет человек в коляске.
– Сидите тихо, – говорит практикантка сквозь зубы. – Все тут загадите своим дерьмом.
Мистер Портер поднимает палку, которая лежит у него на коленях, и пытается крюком зацепить шею обидчицы.
– Грязная черная шлюха! – ревет он женщине, которая катит его.
Пациент пыхтит, словно легкие у него, как и суставы, изъедены артритом.
Раз – и взбесившийся старик по дуге поднимает палку. Два – и он с силой опускает ее на плечо практикантки.
Кресло катится в твою сторону. Эду Портеру удается повернуть колесо и остановить его. Практикантка бегает вокруг кресла, как спутник вокруг планеты, и пытается ухватить добычу.
– Мистер Портер, простите! – кричит наконец она с безопасного расстояния. – Не делайте вид, будто вы не знаете, что наделали. Я лишь хочу выполнить свою работу.
Она подходит к креслу и пытается оторвать руки пациента от палки. Но Эд ее удерживает и колотит практикантку по спине с криками:
– Черная шлюха! Мерзкая сука!
– Санитарка! – кричит практикантка той, кто тебя сопровождал. – Идите сюда. Помогите мне с ним справиться!
Санитарка, которая треплется на посту, оборачивается и пожимает плечами, сообщая, что идет обедать.
– Не смейте ко мне прикасаться, – ревет Эд, победно размахивая палкой.
Звучит гонг на обед. Ты вместе с остальными пациентами тянешься в столовую.
– Мистер Портер! Я не повезу вас к столу в таком виде. Если вы потом проголодаетесь, я и пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь.
Руки старика обхватывают резиновые колеса кресла. Сучковатые пальцы скользят по металлическому ободу.
– Эй, друг, подсоби. – Боль и обида искажают его лицо.
Высокий молодой мужчина, лоб которого вдавлен в синие глазницы, из которых когда-то смотрели глаза, оборачивается – слишком неуверенно, слишком медленно. Он останавливается. Одно колено согнуто, стопа в воздухе. Так же медленно мысль пробирается в его голову, наконец зажигая глаза. Время для этого юноши, Рудольфа, разрослось бесконечно. Он, как во сне, приближается к мистеру Портеру.
Рудольф везет мистера Портера к столу, а тот злобно таращится на практикантку и машет палкой. Ухмыляясь, она благоразумно отходит и смеется:
– Иве! Эй, вы, мистер Портер, что я могу сделать, если вы так хотите есть? Ну, поедите вы, а может, сделаете что-нибудь еще, и что тогда? Я все равно приду и переодену вас.
– И вам хорошего дня, – великолепно разделывается Эд с мучительницей.
В потоке теней, шаркающих к своим местам, ты проходишь мимо Эда, ища, куда сесть.
– Вы здесь из-за наркотиков? – спрашивает Рудольф, дрейфуя уже по собственным делам.
Ты качаешь головой.
– А у вас есть? – Голос Рудольфа плывет стелющимся по горам туманом.
Печаль юноши останавливает тебя на полдороге, ты смотришь на него.