– Я ведь уже рассказывал вам, правда? – спрашивает он.
– Эй, Рудольф, идите есть. Вы тоже, Тамбудзай! – кричит практикантка.
– Они… проделывают там отверстия, – грустно говорит Рудольф. – Этим… дымом. Так что ветер дует… прямо насквозь. Да, они этого и хотели. И все вываливается. – С удовлетворенным видом он проходит дальше.
Ты находишь свободное место напротив мистера и миссис Ван Билов. У нее розовый бант в волосах, на нем костюм и галстук. На самом деле у них разные имена, но они твердят всем, кто может их слышать, что женаты. Они держатся за руки и едят, прижимаясь друг к другу, пока практикантка не просит их соблюдать за столом приличия.
Ты садишься и видишь, как Рудольф опять застыл на полушаге. Ему требуется немало времени, чтобы опустить ногу.
Рядом с тобой, через угол стола, низко склоненная женская голова. Клоки мягких седых волос окружают голову соседки наподобие нимба. Когда ты садишься, она поднимает голову:
– Привет, дорогая.
Ее лицо сплошь прозрачная кожа, тонкая, как яичная скорлупа. Когда женщина улыбается, эта кожа сморщивается на хрупких скулах. Она так рада, что ты села рядом с ней, что губы ее натягиваются на десны.
Слабыми пальцами она поднимает ложку, которую уронила, когда здоровалась с тобой, и старательно ест суп, положив возле тарелки зубной протез.
– Может, мне опять его надеть, как вы думаете, дорогая? – спрашивает она, пытаясь разжевывать мягкие кусочки овощей. – Я правда не знаю, надеть – не надеть.
Она опять кладет ложку и смотрит на тебя, ожидая ответа.
– Трудно сказать, – бормочешь ты.
– Вот и я так думаю, – кивает она и, еще раз обнажив десны в улыбке, берет протез. – И понимаете, не знаю, что лучше: надеть или бог с ним.
Вздохнув, соседка вставляет протез, берет на пробу одну ложку и замирает, устанавливая его в нужное положение.
– А мне здесь нравится, – продолжает она. – Мне этот дом нравится больше, чем тот, другой. Здесь намного безопаснее и все такие милые. С тех пор, как я потеряла мужа, я ни разу не чувствовала себя в безопасности в том, другом, доме. Я вам говорила, что потеряла мужа, дорогая? Во время войны.
Ты запрещаешь себе вспоминать то, о чем не хочешь помнить. Усилие расстраивает аппетит. Ты сидишь и не хочешь вообще чувствовать вкуса, а потом вдруг жадно проглатываешь все до последнего кусочка.
Миска старухи почти пуста, и вы уже несколько минут ждете второго.
– Так вы кто, дорогая? – спрашивает она.
– Тамбудзай, – отвечаешь ты, неохотно выдавая информацию.
– А я Мейбл, – сообщает она и неуверенными движениями долго выскребает последнюю ложку. – Мой Фрэнк звал меня Мэбс, но я говорила вам, что потеряла его во время войны? Они пришли и забрали его. Ночью. Воткнули ему ружье в ребра, как будто в какой-то кусок мяса, и увели. У меня была хорошая женщина, она ухаживала за мной, но я не знаю, что случилось с моей собакой, Фидо. Вы видели моего Фидо? – осматриваясь, спрашивает она тонким голосом. – Как вы сказали ваше имя, дорогая? Вы, кажется, сказали Эди? – Ты молчишь. – Разве вы не так сказали? Именно так, я уверена. Да, Эди часто приходила и сидела со мной. Конечно, вы моя дочь Эди.
Узнавание неуклюже выбирается из багровой лужи, как древнее, неповоротливое животное.
– Борроудейл, – киваешь ты мамонту из своей памяти. – Я знаю ваш дом. Я видела вас, в Борроудейле.
– Я так и знала. – Соседка сияет, как слабая лампа накаливания; так светятся старики. – Что они сделали с Фидо, дорогая? Они пристрелили его, когда я уехала? Я так и знала, что вы моя дочь Эди.
Соседка ковыряется вилкой с края тарелки, которую перед ней поставили, и берет картошку.
Жестокая улыбка застывает на твоих губах при виде того, как вдова погружается в мир, делающий равными тебя, ее и всех остальных белых людей в заведении.
– Я не ваша дочь. Меня зовут Тамбудзай. – Ты медлишь. – Тамбудзай Сигауке.
– Вы уверены? – через пару секунд интересуется вдова. – Точно, дорогая? Вы не она? Знаете, очень странно. Вы точная копия моей дочери Эди.
Ты опять качаешь головой. Глубоко внутри распускается виноградная лоза. С листьев срывается презрительная усмешка.
– Ну что ж, если вы не она, очень мило, – продолжает вдова. – Очень любезно, что вы навестили меня.
Слезы не удерживаются в глазах, капли падают в подливу. У тебя нет воли остановить их.
– Я хочу кое-что вам подарить, дорогая, – опять начинает вдова. – Ужасно любезно, что вы проделали весь этот путь. Раньше мне было так страшно, я ни с кем не разговаривала.
Соседка откладывает нож и вилку и снимает широкое золотое кольцо с янтарем. Снимая его, она все повторяет, что ты точная копия ее дочери Эди.
– Я могу дать вам дозу побольше, – говорит практикантка, придя делать тебе укол. – Чтобы эффект был сильнее. И быстрее подействовало.
Глядя, как ты рыдаешь, а рыдаешь ты с самого обеда, она наклоняется ниже и продолжает:
– Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Я нуждаюсь в вашей помощи. Я оканчиваю институт. Диплом. Мне нужна интересная тема. А вам полезно со мной побеседовать, понимаете? Мы же с вами одинаковые! Не как европейские врачи. Понимаете, вам ни о чем не нужно беспокоиться, сестра, Тамбу. Просто отвечайте на мои вопросы.
Тихим, вкрадчивым голосом она интересуется, удовлетворяет ли тебя твой партнер, как часто у вас секс и оказала ли, по-твоему, эта часть жизни какое-либо влияние на то, что с тобой произошло. Задавая вопросы, практикантка смотрит на тебя, как будто ты книга, в которой она отметила самую важную главу.
– Вы не против, если я буду записывать ответы? – спрашивает она несколько раскованнее, поскольку беседа пошла.
У тебя остались силы только на то, чтобы смотреть на нее. Перед твоей рубашки промок от слез. Первоначальное ожидание на ее лице сменяет разочарованный пристальный взгляд. Наконец она засовывает ручку и маленький блокнот в карман халата и уходит, опять оставив тебя с чувством стыда, который ты не в состоянии объяснить.
Глава 10
Оказывается, ты лужа. Тени в холле – пруды. Вместе вы образуете океан. Нескончаемый океан льется из твоих глаз.
– Вы все так же? – резко спрашивает практикантка. – Хотите, чтобы мы вас пожалели? Мы не слышали, чтобы кто-то умер или что-нибудь в таком роде.
Сесилия Флауэр, бродя по холлу и предлагая всем свою грудь, проходит мимо тебя, как будто лужа ядовитая. Эд Портер по-прежнему кричит на практикантку. Его крики доносятся до тебя издалека. Мэбс Райли, опять представляясь каждому встречному, уверяет, что она в восторге от его любезности, и все пытается снять кольцо с пальца, правда, ей никак не удается. Когда люди умирают, кости ссыхаются, говорит она, но можно с мылом, и тогда вы получите его в наследство.
Хотя старуха и не подозревает, от ее приступов наивного великодушия ты получаешь вполне реальное наследство. Повторяясь, они постепенно убеждают тебя в том, что у тебя внутри таится забытая драгоценность. Правда, усилиям вытащить на свет божий эти самые стоящие крохи личности мешает какая-то дрянная субстанция, содержащая больше пустоты, чем у тебя хватает духу вспомнить, и которую можно смыть только новыми потоками, текущими по щекам. Ты раздражаешь санитаров, которым приходится часто менять тебе рубашку. Наконец они заставляют тебя носить с собой полотенце, которое ты забываешь, переходя на другое место, и они вынуждены за тобой ухаживать.
Однажды, когда состояние улучшается настолько, что больничную одежду тебе меняют на твою собственную, рядом оказываются два человека.
– Это мы. Как ты, Тамбудзай? Ты нас не помнишь? – строго спрашивает один из них.
Несмотря на грубоватый тон, ты чувствуешь тревогу женщины.
Наступает молчание, и тихие, одновременные вздохи говорят тебе, что женщины обменялись взглядами.
– Попробуй, – просит тот же голос. – Подумай! Это я, тетя Люсия. А со мной Кири.
Как раз думать ты хочешь меньше всего и обижаешься на посетительниц с их притворными голосами, какими они задают неприятные вопросы, на которые ты не можешь и не хочешь искать ответы. Обескураженные, напуганные молчанием, несколько раз они, качая головами, уходят. Наконец, когда твое состояние еще не раз сбивает их с толку, они начинают шутить.
В день, когда они избирают такую тактику, практикантка сажает тебя в саду рядом со вдовой Райли. Она решила вас свести и, командуя, тоненько смеется растерянности вдовы Райли, а тебя называет «мурунгу»[21], ведь теперь ты дочь белой женщины. От такого обращения из тебя, разумеется, вытекают водопады слез. Практикантка грубо спрашивает, что ты себе позволяешь, и уходит, не скрывая, как ее все забавляет.
– Это опять мы! – начинает женщина с более громким голосом, когда приближаются часы посещений. – Только не говори мне, что ты ничего не ела и не спала, Тамбудзай. Такое ощущение, что, как мы ушли, ты тут так и сидишь.
Они пододвигают садовые стулья, по камням скрежещет металл. Наклонившись, они смотрят на тебя, тебя обдает жар их тел. Он становится сильнее после движения и увлекает тебя, как танец или песня. С ними третий человек.
– И что? Нам опять уйти? – как можно тише спрашивает громкая женщина. – Подождать еще несколько дней?
– Может, она спит? – интересуется ее спутница. – Все время спит. Вот так, с открытыми глазами. Я много чего видела, но такое, мм, такого я никогда не видела.
Новая женщина ахает и прерывает молчаливое наблюдение:
– Она умерла. Я хочу сказать, умирает!
– Когда умирают, так не плачут, – говорит первая. – Тогда дух занят совсем другим, ты тратишь все силы на то, чтобы уйти. В любом случае ты видишь ее в первый раз. А она такая всякий раз, как мы приходим. Если она и вернется домой, то не скоро.
Металл опять скрежещет по камням.
– Позовите сиделку, – громко настаивает третья. – Сиделка, сиделка, Тамбудзай не шевелится.