с деревней… ну, на нашей земле. Народные танцы… тоненькие набедренные повязки, голые… торсы.
Когда до тебя доходит, воздух в комнате наплывает на пол. Уличные птицы слетаются на жердочки. Листья перестают впитывать углекислый газ и вырабатывать кислород. Обнаженная мужская грудь в народном танце – обычное дело. Значит, Трейси имеет в виду женщин[58].
– Мм, Трейси, – возражает Педзи. – Такие штуки сейчас довольно чувствительны. Люди на ранчо… Нам надо что-то предпринять. Все все понимают. Но я думаю, будет лучше, если мы что-нибудь придумаем. Лучше, если никто ничего обнажать не будет.
Лицо Трейси заливает румянец. Она не смотрит ни на тебя, ни на Педзи.
– Бусы, – предлагает она. – Их у всех много.
Педзи хихикает и, повернувшись к тебе, шепчет:
– Эво, Королева деревни.
Трейси сердится на Королеву гетто.
– Неужели вы не понимаете? – огрызается она. – Ничего смешного тут нет, ни для тебя, ни для тебя. Пожалуйста, зарубите себе на носу. Выбора у нас нет. Мы должны это сделать.
Ты даешь понять, что у тебя есть одна идея и ты придумаешь, как ее обстряпать. Запрещая себе волноваться, ты думаешь о том, как совладать с произошедшими переменами и остаться на подъеме.
Когда ты через несколько часов приезжаешь домой, Ба-Табита уже слоняется у въезда, чтобы открыть ворота и запереть их за твоей машиной.
Ма-Табита мнется на кухне у плиты.
– Ма-Табита… – начинаешь ты, потому что не давала указаний готовить еду и хочешь побыть одна.
– Вас там ждут, – перебивает Ма-Табита.
Она перестает помешивать в кастрюле, взгляд у нее настороженный.
– Ждут? Кто? – спрашиваешь ты.
– Я сказала, что вы уехали в Мутаре, но они хотели подождать. Я сказала, что вас нет, но они сказали, что знают. И тогда я решила что-нибудь приготовить, потому что видела, что они меня не слушают. – Она шепчет так тихо, что ты ее почти не слышишь. – Я знаю таких женщин. И я подумала, они пришли сюда не для того, чтобы услышать мое «нет», так что позвольте мне приготовить на всех.
– Тамбудзай, – раздается энергичный голос из гостиной. – Иди сюда, поздоровайся с нами. Что ты расспрашиваешь Маму[59] на кухне? Если тебе интересно, иди сюда.
Воодушевление, которое ты испытывала, когда писала проект, и которое удерживала так долго, вытекает из тебя. По шее ползет муравей. Еще десятки на макушке. Ты глубоко дышишь, отгоняя желание их стряхнуть. Они приходили к тебе так часто, что ты знаешь: их там нет. Сказав Ма-Табите, что все в порядке, ты набираешься храбрости и идешь в гостиную.
Обнимаешь тетю.
– Мауйя, Майнини! Добро пожаловать, Кири, – машинально говоришь ты. – Как хорошо, что вы приехали, добро пожаловать. Как поживают Ньяша и мой двоюродный зять, Майнини? Кири, как твоя тетя, Май Маньянга?
Муравей бежит вниз по руке и у локтя исчезает. Ты опускаешься в любимое кожаное кресло.
– Ах, Майнини Люсия и Майнини Кири, не думала, что это когда-нибудь случится. Никогда не думала, что доживу до такой радости: вы обе сидите у меня в гостиной. Правда, в голову не приходило, – слышишь ты собственную болтовню. Кажется, ты справляешься и поэтому стараешься придать голосу больше бодрости. – Но вот я приехала, и вы приехали. Расскажите же, как дела?
– Принеси соболезнования, – велит Майнини.
Кристина втягивает носом сопли, после чего опять принимает бесстрастный вид.
– Как скверно, как скверно, – бормочешь ты. – Мне очень жаль. Что случилось, васикана?
– Тетя. Ее история всегда про кровь, – подает голос Кристина.
– Не может быть! – восклицаешь ты. Теперь ты уже хочешь услышать историю, хочешь порадоваться, что не вышла замуж за Маньянг. – Молодые люди. Сыновья своего отца. Зайти так далеко, ничто их не может удержать, ничто.
Люсия и Кристина переглядываются.
– Ах, о мальчишках можно много чего порассказать, но мы не из-за них пришли, – заявляет Кристина.
– Но вы сказали «кровь»? – уточняешь ты, отмечая, что муравьи исчезли. Ты напряжена, но по тебе больше никто не ползает.
– Расскажи ей, и покончим, – велит Люсия.
Кристина начинает рассказывать, и оказывается, что кровь, которая так долго текла, а течь не должна бы, действительно была кровь вдовы Маньянги, но не снаружи, а внутри.
– Помнишь, я говорила тебе, Тамбудзай? – продолжает Кири. – Даже в первый раз была не просто кровь из тетиных вен. Мальчики, когда начали резать друг друга бутылками, знали, что она еще и из ее лона.
Входит Ма-Табита и просит разрешения подать на стол.
Ты спрашиваешь, могут ли кастрюли постоять на плите еще десять минут.
Экономка великодушно соглашается, не высчитывая, сколько уйдет на мытье посуды сверх рабочего времени, еда может подождать.
– Вот почему они все время ругались, – продолжает Кристина, высоко поднимая плечи к самым ушам и засовывая руки под мышки. – Они знали, что кровотечение не оставит в тете ничего живого. Игнор даже делал вид, будто помогает матери уберечь дом от остальных, чтобы придержать все для себя. Иногда я спрашиваю себя, не забыли ли люди, сколько народу ушло воевать. Потому что, если не забыли – эти люди в этой стране, – то что с ними творится? Почему они так глупы? Неужели они думают, что мы воевали за это? Псс! – Кристина с горечью втягивает воздух сквозь зубы. – Не для этого мы шли воевать и терпели, без еды и одеял, даже без одежды, без родителей и родственников. Некоторые остались без ног. Но теперь мы беспомощны и никак не можем избавиться от того, что видим, от того, за что не шли воевать.
Майнини в знак согласия громко втягивает воздух сквозь зубы и выпячивает губы.
– Эти мальчишки, они хуже всех, – понуро кивает Кристина, говоря с тобой, будто ты ей родственница, потому что до такого нельзя допускать чужих; они уйдут и будут смеяться. – Даже хуже, чем муж тети. А он был просто глупым старым отцом.
Май Табита ставит на обеденный стол блюдо с водой и кладет рядом сложенное полотенце. Ты прикидываешь, как долго пробудут гости. Но Кири словно вгоняет занозу в нарыв.
– Эти Маньянги думают, что они горожане, – фыркает Кристина. – Они крестьяне, как и их родители. Как и все мы. Обычные маленькие люди, у кого не было ничего, кроме доброго старого белого, который дал Маньянге работу и сделал его управляющим.
– Расскажи еще про это. Надо, – вставляет Майнини Люсия. – Такие, как Тамбудзай, должны знать.
Кристина с мрачным удовольствием излагает подробности истории, которую начала ночью, когда приходила женщина Шайна и вы ездили в «Айленд». Однажды, под влиянием крайнего возбуждения и различных импортных напитков, которыми он в тот вечер отмечал свои успехи, ВаМаньянга столкнулся лоб в лоб с микроавтобусом на углу Джейсон-Мойо-авеню и Второй улицы. Потрясенные пешеходы и нежащиеся на травке отдыхающие увидели на дороге и тротуаре возле площади Африканского единства множество разбросанных конечностей, которыми до того кратно сиденьям был набит автобус. Повсюду была кровь. ВаМаньянга тем не менее вышел из искореженного месива и принялся переставлять дрожащие ноги. Все, кто видел, как он уходил, вспоминали, что у него был вид совершенно здорового человека, хоть он и слегка пошатывался. Самым тяжелым ударом для него стало то, что случилось с его «БМВ», и временное перемещение в презренный «Датсан Санни». Люди восхищались стоицизмом, с каким Маньянга мирился с этим несчастьем.
Но потом его тело начало пухнуть.
Знатоки утверждали, что карму навлекло нечестно нажитое богатство и она запрудила его воды так же, как он запрудил фонды компании. А если нет, значит, гнев разъяренной души, принадлежавшей одному из пассажиров автобуса или одной из жертв его мути. Все ополчились на Маньянгу. Друзья перестали поздравлять его со скорым выздоровлением, с красивым домом, с большими машинами, понимая, что раздобревший живот – плата не за состоятельность, а за грех. Все твердили, что с самого начала подозревали в нем низкого жулика.
Сам ВаМаньянга был в бешенстве на своих предков за то, что те не отомстили водителю автобуса. Разве он потерял «БМВ» не из-за того, что общественный транспорт гоняет с бешеной скоростью прямо в центре города? Разве теперь его, Маньянгу, надо кусать, а не жалеть? Из-за мрачных мыслей у него подскочило давление и усилились отеки. Как будто этого мало, однажды вечером, когда он лежал в постели, в комнате, где потом поселился Шайн, появился злой дух. Сидя у Маньянги на груди, он отказывался слушать молитвы его жены, ее гимны и, ухахатываясь над всеми предками мужа, которых она молила о помощи, безжалостно терзал страдальца.
Хватая ртом воздух, обливаясь потом и трясясь как от нехватки кислорода, так и от страха, который еще больше лишал его воздуха, ВаМаньянга стал задыхаться не на шутку. Возникла проблема, которую Май Маньянге было не решить, обмахивая мужа веером или другими подручными средствами. Скоро Май Маньянга была у телефона. В тот вечер он работал. «Скорую» тоже удалось вызвать, так как машина раньше вернулась из мастерской. Сирена тут же взвыла на дорожке, ведущей к дому Маньянги. В считаные секунды бригада натянула на рот генерального директора кислородную маску. В баллоне даже имелся кислород, но и этот восхитительный профессионализм не обескуражил мстительного духа. Он все глубже проникал в легкие ВаМаньянги и сдавливал их. Когда ВаМаньянга перестал задыхаться, бригада «Скорой» отказалась забрать тело, объяснив Май Маньянге, что по правилам сперва нужно заплатить, поскольку по причине продолжительного обслуживания медицинская страховка покойного уже недействительна.
Май Маньянга не могла найти деньги, так как ее свалило горе. Не могла она и позвонить в полицию по номеру 999. Ее сыновья, тогда более трезвые, чем впоследствии, объединили усилия, чтобы все уладить. И «Клэрион» в последний раз написал о ВаМаньянге, чей образ жизни, когда его портреты появлялись на страницах «Наш досуг», вызывал немалый интерес. Тогда же его сыновья в последний раз успешно действовали сообща.