– Ага, спасибо, передай, я уже спускаюсь. И не надо бегать ко мне наверх, когда ко мне посетители, ты можешь позвонить по телефону.
Зимонин потер глаза, резко встал, от чего у него закружилась голова, дошел до двери и вернулся обратно, забыв на столе перчатки. Спускаясь по узкой железной лестнице, он жмурился от дневного света, врывавшегося слева через окно во всю стену. Кивнув дежурному, он задержался перед выходом и, глубоко вдохнув, открыл дверь. Мороз, ветер и белизна утоптанного снега ударили одновременно, и инженеру пришлось сдержать себя, чтоб не забежать обратно.
– Гражданин начальник, гражданин начальник, – захрипел зэк-бригадир лет пятидесяти в изорванной фуфайке. – Опять то же самое, вы приказывали лично докладывать, я б не посмел оторвать…
– Что случилось?
– Доски воруют, грузят. Первый сорт, сосновая доска.
– Чтоб их мать! – выругался Зимонин и зашагал к воротам ТЭЦ.
– Я им говорил, я им говорил, гражданин начальник. Да с ними не поспоришь, гражданин начальник, перешибут. Я сразу к вам…
– Правильно сделал, – сказал инженер и замолчал, чтобы не тратить тепло.
Ветер дул Зимонину в спину, он глядел себе под ноги, и только когда снег сменился замерзшей грязью, поднял глаза.
Осторожно ступая по черной наледи, Зимонин обогнул достроенный цех и оказался на уезженной грузовиками площадке. Бригада под молчаливым взглядом двух зэков и трех вохров укладывала в кузов доски. Запах сосны чуть заметно разливался в морозном воздухе, как воспоминание о чем-то хорошем. Зимонин вдохнул как мог глубоко, дав себе время осмотреться.
В одном из зэков инженер узнал Снегиря, имени его напарника с темной мордой хорька он не помнил. Оба были из блатной бригады, получавшей от руководства третий котел как ударники. По легенде, на груди Снегиря имелся большой красный ожог, полученный на допросе от следователя, облившего его кипятком. Врач Шеин рассказывал, что на деле это просто дерматит.
– Кто велел вывезти доски?! – как можно спокойнее и строже спросил Зимонин.
– Берензон, гражданин начальник, – не торопясь, растягивая гласные, ухмыльнулся всем плоским лицом Снегирь.
– А по какому праву товарищ Берензон распоряжается строительными материалами? – Повернувшись к вохрам, Зимонин спросил: – Вы понимаете, что сейчас на ваших глазах происходит расхищение государственной собственности? Вам предъявили какие-нибудь документы, подтверждающие право перевозки досок с одного объекта на другой? Фамилии, я спрашиваю?!
– Гражданин начальник, – уже не так вальяжно пришел на выручку вохрам Снегирь. – Забыли мы документы, завтра привезем…
– Кто позволил обращаться?! – неожиданно заорал на зэка Зимонин. – Выгружайте все обратно!
Снегирь и его напарник демонстративно удалились в кабину грузовика и завели мотор. Бригада начала разгружать кузов, задыхаясь в клубах выхлопов.
– Прикажите заглушить двигатель, – распорядился вохрам Зимонин. – А почему ваша бригада таскает доски по неизвестно чьему приказу, когда вы должны класть кирпич во втором цехе? У вас в прошлый раз кривая кладка пошла, я сейчас схожу проверю, если опять накосили, заставлю разломать и заново переделать, и нормы вам не зачтут.
– Виноват, гражданин начальник, – прохрипел бригадир, помогавший своим.
Когда сосновые доски снова легли в штабель, грузовик, сделав круг, развернулся и притормозил около зэков.
– Слышь, бригадир, – приоткрыв дверь, для публики громко сказал Снегирь. – Ты из этих досок себе деревянный пиджак заказал, а ночью мы тебе к нему красный галстук подарим, усек, стукач?!
Грузовик еще раз выпустил выхлоп и уехал. По замерзшей спине Зимонина при упоминании «красного галстука» пробежало что-то холодней зимы. Бригадир сел на землю и, закрыв лицо руками, мотал головой из стороны в сторону. У инженера не хватило сил гнать его на работу.
– Я ваших фамилий так и не услышал, – как мог жестко обратился к вохрам Зимонин.
– Иванов, Петров, Сидоров, – бодро отозвались стрелки, глядя куда-то поверх головы инженера.
– Все равно не отвертитесь, думаете, тяжело вычислить, кто во втором цехе тридцать пятого завода охранял? Все равно узнаю, – пригрозил Зимонин и быстро зашагал, чтобы не слышать, как вохры будут срывать зло на бригаде.
В достроенном первом цехе на проходной имелся телефон. Закрывая левое ухо перчаткой от доносившегося шума станков, Зимонин соединился с учетно-распределительным отделом, но там ему сказали, что график дежурств охранников надо узнавать у начальства. Набрав номер ближайшей части, он попросил капитана Маркова.
– Его нет на месте, товарищ главный инженер.
– А где найти можно?
– Капитан Марков сказал, что ему с врачом надо встретиться, сказал, что к станции пойдет, там сегодня Игорь Владимирович прибывший этап будет осматривать.
– Спасибо, – повесил трубку Зимонин.
Идти до станции не хотелось, но угрозы надо было выполнять. Проверив пуговицы тулупа, натянув на лицо шарф, инженер снова шагнул на мороз. До медпункта было недалеко, но думать о том, что он все дальше отходит от ТЭЦ, а возвращаться при ветре в лицо, было невыносимо. Инженер попытался перенестись мыслями на год назад, порадоваться, сколько сделано за это время, но перед глазами стояла плоская харя Снегиря в оспинах. От всех крупных авторитетов и от большей части опасного элемента лагерю удалось избавиться в мае 41-го. Тех, кого не смогли сплавить в другие лагеря, помотали по карцерам, кто-то умер, кто-то после этого не оправился. Иногда, конечно, с новыми этапами в Безымянлаг залетали настоящие блатари, но их сравнительно быстро устраняли оперчекисты. Проблема была в том, что лагерная администрация нуждалась в них, кто-то должен был держать ночные бараки в подчинении, подавлять массу. На такое количество заключенных вохров не хватило бы. И на место матерых воров пришла шваль, переняв внешние атрибуты, язык и привычки блатного мира – они были еще трусливее, заносчивее и гаже своих предшественников. И худшими из них была бригада Берензона, питавшаяся по третьему котлу, жившая в отдельном бараке. Всегда при нужных документах, недосягаемые для инженеров строительных участков, неуязвимые для вохров. Зимонин ненавидел их, как и любой другой обитатель лагеря, за то, что сделать с ними ничего не мог.
Инженер остановился, пропуская шедший в сторону Куйбышева состав теплушек. Даже ветер и скорость не могли разогнать запах человеческой вони, пропитавшей вагоны. Заслоняясь, Зимонин поднес к лицу перчатки и почти с наслаждением вдохнул запах фабричной грязи. Мелькнул хвост состава, и инженер поднырнул под шлагбаумом, не дожидаясь, когда дежурный его поднимет. Он быстро прошел мимо низкой платформы, барака, заменявшего вокзал, бани-дезкамеры и влетел в толпу прибывших зэков, ожидавших очереди на осмотр перед бараком-больницей.
– Куда прешь не в черед? – пихнул его в грудь невысокий вохр, стоявший в тепле больницы.
– Врач у себя? – на выдохе жалко выдавил Зимонин.
– Прошу прощения, товарищ инженер. Не признал, – вытянулся по стойке смирно охранник. – Врач у себя, проводит осмотр этапа.
Зимонин кивнул, не спеша снял перчатки, шапку и развязал шарф, подождал, пока тепло проникнет в пальцы рук, после чего направился по коридору и открыл дверь без стука. В кабинете было натоплено, главный врач Игорь Шеин доставал из несессера неврологический молоточек. Перед ним на стуле сидел раздетый до трусов старый худощавый зэк с короткими седыми волосами, оба над чем-то смеялись.
– Саша, здорово, – еще улыбаясь, удивился неожиданному посетителю врач. – Ты по каким делам?
– Маркова разыскиваю, – кивнул головой на приветствие Зимонин. – Мне сказали, он к тебе направился.
– Как же, был, только разминулись, можно сказать. Залетел, как бешеный, упрашивал у его бабы роды принять, потом орать начал…
– Какой бабы?
– Откуда я знаю, кого еще этот центурион покрыл? Говорят, из заключенных…
– А куда он направился?
– В столовую, наверное, – взглянув на часы, предположил врач. – Обед скоро, только я здесь с этим дежурством застрял. У меня на Красной Глинке поспокойней, туда мало кто забирается. А тебе какой интерес до Маркова?
– Да бойцы его опять не работают, Берензон у них из-под носа доски прет…
– Слушай, – внезапно перебил Зимонина врач. – Говорят, Берензон армянский коньяк ждет, опять у машинистов наторговал. Увидишь его, возьми мне бутылочку, потом сочтемся.
– Ладно, – без энтузиазма пообещал инженер. – Пойду дальше искать.
Зимонин остановился в коридоре, надевая шарф, шапку и перчатки, как вдруг дверь внезапно открылась, и врач быстрым шепотом заговорил:
– Сегодня из города приехал чекист московский, будет интересоваться смертью Опарина и Чащина. Меня Берензон уже искал, чтоб я ему какую-то бумажку липовую подправил. Ты бы лучше не злил сейчас его своими досками…
– Думаешь, он к этому причастен?
Вместо ответа врач неестественно громко рассмеялся и, хлопнув инженера по плечу, громко напомнил про коньяк и снова исчез в кабинете.
Отпихнув зэка, собиравшегося войти следующим по очереди на осмотр, Зимонин протолкался через толпу и попал под порыв ледяного ветра. Зачем он бегает за Марковым? Главные инженеры других районов не то что на стройках, и в лагере не часто появляются. Приезжают принять объект или с внезапной проверкой, в штаб на собрание, и то не всегда, а только если Морозов председательствует, а так можно и заместителя прислать. Почему только Зимонину не все равно? Сначала ему было не все равно, потому что он был самым молодым специалистом, и надо было всем доказывать. Потом, когда начальник первого района слег с инфарктом и его непосредственным руководителем стал Чернецов, навалились обязанности. Потом появилась Зоя, и ему хотелось быть к ней ближе. А что сейчас заставляет Зимонина двигаться, когда хочется запереться в кабинете и не отвечать на звонки? И он опять не смог себе признаться, что бегать его заставляет страх. Он слышал, как руководители лагерных строек исчезают в этапных теплушках после решений сверху, он видел, что высокий пост не защищает от внутренних разборок, как случилось с Опариным и Чащиным, что бы с ними ни случилось. И он совсем не знает, как спастись от доноса, от суда военного времени, от бритвы по шее.