Отведя Дерри домой, она встретила молочника. Его пони Пегги она хорошо знала, даже проращивала для нее траву на лоскутке фланели, ведь Пегги никогда не бывала за городом, а всякому, кто читал «Черного Красавчика», известно, как это ужасно для лошади – так и не побывать на воле.
– Славный денек, – заметил мистер Пирс, пока она гладила Пегги по морде.
– Да, не правда ли?
– «Я наблюдал, как солнечный восход…»[2] – пробормотала она, проходя мимо. Когда она выйдет замуж, муж будет восхищаться ею, потому что у нее всегда найдется подходящая цитата из Шекспира на любой случай, каким бы он ни был. С другой стороны, может, она вообще ни за кого не выйдет замуж, потому что Полли говорила, секс – это страшная скучища, а в браке от него никак не отвертишься. Конечно, если Полли ничего не напутала, а с ней такое частенько бывало, и Луиза уже заметила, что «скучищей» она называла то, с чем не согласна. «Ничего ты в этом не смыслишь, Джордж», – добавила она. Ее отец называл всех незнакомцев Джорджами, то есть мужчин, конечно, такая у него была любимая присказка. Луиза позвонила в дверь трижды, чтобы Филлис сразу поняла – это она. «Мешать соединенью двух сердец я не намерен»[3]. Звучит немного раздраженно, но благородно. Будь она египтянкой, вышла бы за Тедди, как делали фараоны: в конце концов, Клеопатра – итог шести поколений инцеста, что бы он ни значил, этот инцест. Чем плохо не ходить в школу, так это тем, что знаешь не то, что другие; вот она и сглупила на рождественских каникулах, сделав вид при кузине Норе, которая ходит в школу, что секс уже не в моде, и сразу стало ясно: ничего-то она в этом не смыслит. Она уже собиралась позвонить еще раз, но Филлис открыла дверь.
* * *– А вдруг Луиза войдет?
– Чепуха. Она пойдет гулять с собакой, – и не успела она добавить ни слова, как он накрыл ее рот своим, с колючей полоской усов над верхней губой. Спустя некоторое время она подняла ночную рубашку, он навис над ней. «Вилли, милая», – повторил он трижды перед тем, как все закончилось. Выговорить «Виола» ему никогда не удавалось. Он тяжело вздохнул, убрал руку с ее левой груди и поцеловал в шею.
– Китайский чай. Не понимаю, как тебе удается всегда пахнуть фиалками и китайским чаем. Хорошо было? – добавил он. Он всегда так спрашивал.
– Чудесно, – эта ложь во спасение предназначалась для нее самой и с годами стала звучать почти утешением. Разумеется, она его любила, так что еще она могла сказать? Ведь секс как-никак – это для мужчин. А женщинам, по крайней мере порядочным, не положено интересоваться им. Однажды мать намеками дала ей понять (в тот единственный раз, когда отдаленно коснулась этой темы), что отказывать мужу – значит совершать худшую ошибку из возможных. Вот она и не отказывала никогда, и если восемнадцать лет назад испытала шок, сопровождавшийся острой болью, когда выяснилось, что же это все-таки означает, с годами привычка приглушила ощущения до уровня всего-навсего снисходительной неприязни, и в то же время это был способ доказать ее любовь мужу, способ, который она считала правильным.
– Наполни мне ванну, дорогой, – сказала она вслед ему, когда он покидал комнату.
– Непременно.
Она хотела было выпить вторую чашку чая, но тот остыл, поэтому она встала и открыла большой гардероб красного дерева, размышляя, что надеть. Предстояло утром сводить няню и Лидию в Daniel Neal за летней одеждой. Потом был запланирован обед с Гермионой Небворт, после они отправятся вместе в ее магазин, может, она выберет одно-два вечерних платья – в такое время года Гермиона обычно распродавала вещи, пока все не разъехались на лето. Потом обязательно надо проведать маму, потому что вчера она так и не успела, только не засиживаться, потому что надо еще успеть переодеться к театру и ужину с Уэрингами. Но в магазин Гермионы полагалось являться одетой по меньшей мере элегантно. Она остановила выбор на льне цвета овсянки, отделанном лазурной репсовой лентой, купленном там же в прошлом году.
Жизнь, которую я веду, думала она (мысль не новая, скорее возобновляющаяся), – именно то, чего от меня ждут: ждут дети, всегда ждала мама и, конечно, ждет Эдвард. Вот что происходит с людьми в браке, только не каждому удается сочетаться браком с таким видным и приятным мужчиной, как Эдвард. Но избавление от самой идеи выбора, или, по крайней мере, избавление от необходимости выбирать после первых же свиданий, придало ее поведению желательную степень долга: она была серьезной натурой, обреченной на жизнь более поверхностную, чем мог бы выдержать ее характер (если бы все сложилось совсем иначе). Несчастной она себя не чувствовала, просто была способна на большее.
Переходя через лестничную площадку к большой гардеробной мужа, примыкающей к их ванной, она услышала, как Лидия этажом выше кричит на няню. Значит, ей уже заплетали косички. С нижнего этажа слышался до-мажорный этюд фон Бюлова. Луиза репетировала.
* * *Застекленные двери столовой выходили в сад. Обстановка – лишь самое необходимое: восемь прекрасных стульев чиппендейл – гарнитур, подаренный на свадьбу отцом Эдварда, большой стол из древесины альбиции, в настоящий момент накрытый белой скатертью, буфет, где на электрических подставках подогревались почки и омлет с помидорами и беконом, крашеные кремовые стены, несколько мозаичных панно из пестрого древесного шпона, настенные светильники (подделка под Адама) с маленькими абажурами в виде половинок раковин, газовый камин и старое, потертое кожаное кресло, в котором любила читать Луиза, уютно свернувшись клубком. В целом впечатление создавалось слегка неприглядное, но этого не замечал никто, кроме Луизы, которая считала, что столовая выглядит уныло.
Лидия сидела, держа нож и вилку в положении разведенного Тауэрского моста, пока няня нарезала помидоры и бекон. «Если попадутся почки – выплюну», – недавно предупредила она. Ранним утром ее разговоры с няней состояли преимущественно из угроз с обеих сторон, но поскольку ни одна из них не поддавалась на провокации, трудно было определить, какими окажутся последствия, если кто-нибудь все-таки решит пойти до конца. Впрочем, Лидия прекрасно знала, что няне и в голову не придет отменить поход в Daniel Neal, а няня – что Лидия ни за что не станет плеваться почками или еще чем-нибудь при папочке. А папочка наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку, как делал каждое утро, и она вдохнула его чудный запах дерева и лавандовой воды. Сейчас он сидел во главе стола перед большой тарелкой, полной всякой всячины, и читал Telegraph, прислоненный к розетке с джемом. Почки ему были нипочем. Он резал их, а противная страшная кровь вытекала, и он подчищал ее поджаренным хлебом. Лидия шумно отхлебнула молока, чтобы он поднял голову. Зимой он ел бедных птичек, которых сам пристреливал, – куропаток и фазанов с крошечными черными скрюченными лапками. Но головы он так и не поднял, а няня забрала у нее кружку и переставила подальше. «Ешьте завтрак», – произнесла она особенным тихим голосом, которым говорила только в столовой во время еды.
Вошла мама. Она ласково улыбнулась Лидии и обошла вокруг стола, чтобы поцеловать ее. От нее пахло сеном и какими-то цветами, так что Лидии не то чтобы прямо захотелось чихнуть, но в носу защекотало. Волосы у мамы были красивые и кудрявые, вот только белые ниточки среди них тревожили Лидию: ей не хотелось, чтобы мама умерла, а все, у кого белые волосы, часто умирают.
Мама спросила: «А где Луиза?» – довольно глупо, как будто не слышала, что Луиза еще играет.
– Сейчас позову, – ответила няня.
– Спасибо, няня. Наверное, часы в гостиной остановились.
На завтрак мама ела Grape Nuts[4] и кофе с тостом и сливками из отдельного крошечного сливочника. И заодно читала свою почту, то есть письма, которые бросали через дверь, а они разлетались по натертому полу в холле. Лидии однажды тоже пришла почта – на прошлый день рождения, когда ей исполнилось шесть лет. Еще она каталась на слоне, ей в молоко подлили чаю, и в первый раз в жизни ее обули в уличные ботинки на шнурках. Этот день Лидия считала лучшим в своей жизни, а это не шутки, ведь она уже прожила очень много дней. Звуки пианино смолкли, вошла Луиза в сопровождении няни. Лидия обожала Луизу, потому что она была ужасно взрослая и зимой носила чулки.
Лу заговорила:
– А ты идешь обедать, мама. По одежде видно.
– Да, дорогая, но вернусь проведать вас, а потом мы с папой снова уйдем.
– Куда идете?
– В театр.
– Что будете смотреть?
– Пьесу «Тележка с яблоками» Бернарда Шоу.
– Везет вам!
Эдвард оторвался от своей газеты.
– С кем мы идем?
– С Уэрингами. Сначала мы ужинаем с ними, ровно в семь. Одеться надо по-вечернему.
– Скажи Филлис, пусть подготовит для меня одежду.
– А вот я никогда не хожу в театр.
– Луиза, неправда! Ты всегда ходишь на Рождество. И на свой день рождения в качестве подарка.
– Подарки не в счет. Я о том, что обычно я там не бываю. А должна бывать, если собираюсь сделать актерскую карьеру.
Вилли пропустила ее слова мимо ушей: она просматривала первую полосу Times.
– О боже. Мать Молли Странгуэйс умерла.
Лидия спросила:
– А сколько ей было лет?
Вилли подняла голову.
– Не знаю, дорогая. Но, наверное, уже немало.
– А волосы у нее были белые?
Вмешалась Луиза:
– А как узнают, кто когда умер, чтобы напечатать об этом в Times? Ручаюсь, в мире умирает гораздо больше людей, чем поместится на страницу. Как же тогда выбирают, про кого напечатать?
Отец объяснил ей:
– Никто не выбирает. Тот, кто хочет что-либо опубликовать, платит.
– А король? Он тоже должен заплатить?
– Нет, он – другое дело.