– Привет, привет! Рад вас видеть! Боюсь только, напрочь забыл вашу фамилию, но такое рано или поздно случается с каждым из нас… Пикторн! Ну конечно! Китти, Пикторны приехали! Итак, позволите предложить вам выпить, миссис Пикторн? Глоток джина? Все мои невестки пьют джин – мерзкий напиток, но дамам, кажется, он по вкусу.
Рейчел услышала, как зазвенели бутылки на сервировочном столике, вывезенном из дома, и увидела, что выкатил его Хью. Может, теперь-то она наконец сможет прочитать письмо, а уж потом спустится к остальным? В этот момент в ее дверь постучали – робко, неуверенно.
– Входите!
В дверь заглянула Клэри и застыла на пороге, прижимая к себе одной рукой другую, замотанную какой-то сероватой тряпкой.
– Что это с тобой, Клэри?
– Ничего особенно. Но кажется, у меня бешенство.
– Утеночек мой, с чего вдруг тебе это пришло в голову?
– Я водила Лидию в сарай смотреть хорька мистера Макалпайна. Потом за ней пришла няня и увела, а я вернулась еще раз посмотреть на хорька, а он перестал есть кролика, потому что уже почти доел, и мне показалось, что ему так одиноко в клетке, что я его вынула, а он меня укусил – несильно, но до крови, а значит, надо раскалить железо или что-то в этом роде и прижечь место укуса, а мне страшно, и еще я не знаю, где в этом доме найти железо. Так в книжке написано у Луизы Олкотт, а папа в ванне, он меня не слышит, поэтому я подумала, может, ты отведешь меня к ветеринару или еще чего… – Она сглотнула и добавила: – Мистер Макалпайн наверняка разозлится и будет ругаться, поэтому не могла бы ты сама сказать ему?
– Дай-ка взглянуть на твою руку.
Рейчел размотала повязку, оказавшуюся одним из носков Клэри, и осмотрела горячую, серую от пыли ручонку. Укус на указательном пальце выглядел неглубоким. Промывая его водой из кувшина и доставая из аптечки йод и пластырь, Рейчел объясняла, что бешенство в Англии уже искоренили, поэтому прижигать рану незачем. Обработку йодом Клэри выдержала храбро, но что-то по-прежнему тревожило ее.
– Тетя Рейч! А ты не могла бы сходить со мной и снова посадить его в клетку? Чтобы мистер Макалпайн ничего не узнал?
– Мне кажется, у нас с тобой ничего не получится. Но ты обязательно должна сходить к мистеру Макалпайну и извиниться перед ним. И он посадит хорька обратно в клетку.
– Ой, нет, тетя Рейч! Он так ужасно разозлится!
– Я пойду с тобой, но извиниться ты должна сама. И пообещать больше никогда так не делать. Это был очень нехороший поступок.
– Я не нарочно. И я прошу прощения.
– Да, вот так и скажи – только ему. Ну, пойдем.
С чтением письма опять пришлось повременить.
Пикторны задержались до двадцати минут девятого, и к тому времени какая-то случайная реплика хозяина дома наконец убедила миссис Пикторн, что на ужин их все-таки не пригласят. «Нам правда уже пора», – сказала она дважды: сначала робко, потом с отчаянием. Ее муж, который и в первый раз услышал ее, притворился, что не слышит, оттягивая до последнего возможного момента ссору с ней в машине. Но все было напрасно. С готовностью вскочив, Уильям довольно болезненно сжал руку миссис Пикторн выше локтя и повел ее к воротам, поэтому прощаться с остальными ей пришлось, оглядываясь через плечо на ходу. Мистеру Пикторну осталось лишь последовать за ней; он умудрился забыть свою панаму, но девочку, которая разносила маленькое круглое печенье, послали с ней вдогонку – так сказал дядя Эдвард.
– Обязательно приезжайте еще, и поскорее! – крикнул Уильям, когда они уже благополучно уселись в машину. Мистер Пикторн натужно улыбнулся и заработал рычагом передач, прежде чем с ревом мотора покатиться прочь по подъездной дорожке. Миссис Пикторн сделала вид, что не слышит.
– Я уж боялся, что они никогда не уедут! – воскликнул Уильям, тяжелой походкой входя обратно в калитку.
– Они думали, что ты пригласил их на ужин, – объяснила Рейчел.
– Да нет, вряд ли. Не может быть. Разве я их звал?
– Конечно, звал, – спокойно отозвалась Дюши. – Вечно у тебя одно и то же, Уильям. Это было очень некрасиво по отношению к ним.
– Теперь вернутся домой, к какой-нибудь жестянке раздора с сардинами, – вставил Руперт. – Не хотел бы я сейчас оказаться на месте мистера Пикторна. Наверняка всю вину свалят на него.
Айлин, которая медлила со своим известием за дверью добрых полчаса, вошла и объявила, что ужин подан.
– Что он на самом деле сказал, – уже в четвертый раз пытался втолковать он, – так это «обязательно заезжайте к ужину». А уже потом, когда мы выходили из поезда, – «приезжайте к шести, выпьем вместе».
– Вот именно!
– Ну вот, опять, как обычно, во всем виноват я, – сказал он, чтобы прервать враждебное молчание.
– Думаешь, от этого легче? Если ты во всем виноват, значит, и говорить не о чем?
– Милдред, ты же знаешь, я тебе не запрещаю говорить ни о чем.
– У меня нет никакого желания продолжать.
Немного погодя она заявила:
– Дома нечего есть.
– Можно открыть банку сардин.
– Сардин! Сардин! – повторила она таким тоном, словно речь шла о консервированных мышах, засунуть которых в жестянку могло прийти в голову лишь сумасшедшему. – Можешь есть сардины, сколько пожелаешь, если они тебе так нравятся. А что от них творится со мной, ты прекрасно знаешь!
«Я знаю, что хотелось бы сотворить с тобой мне, – мысленно откликнулся он. Сначала – медленно-медленно задушить, а потом выкинуть в колодец». Жестокость этой мысли, а также легкость и быстрота, с которой она возникла, вызвали у Пикторна отвращение. «Я ничем не лучше Криппена», – подумал он. Зло, непостижимое уму. Он положил руку на ее колено.
– Прости, что испортил тебе вечер. Развлечение вышло так себе, верно? А что на ужин, мне неважно. Что бы ты ни подала на стол, будет замечательно, как всегда, – мельком взглянув на нее, он убедился, что нашел верные слова.
– Если бы ты только слушал, что тебе говорят! – вздохнула она. – Надеюсь, у нас еще остались яйца.
Этот ужин никогда не кончится, думала Зоуи. Они ели холодного лосося с молодым картофелем и горошком, пили неожиданно приятный рейнвейн (впрочем, Уильям, считавший белое вино дамским напитком, выпил бутылку кларета). На десерт подали шоколадное суфле, а потом наконец – стилтон и портвейн, но это случилось не скоро, потому что все были так увлечены разговором, что забывали положить себе овощи, которые им передавали, и мужчины съели по второй порции лосося, а потом, конечно, вспомнили об овощах. Руперту пришлось передавать их, и все это время они вели разговоры на несколько тем одновременно, в том числе и о театре, – ну, это и ей было интересно, только не французские пьесы, не Шекспир и чтобы роли не в стихах. Потом Эдвард повернулся к ней и спросил, какие пьесы ей нравятся, а когда она ответила, что в последнее время не видела никаких, стал рассказывать о пьесе «Французский без слез». И не успела она подумать, что название выглядит довольно скучно, рассмеялся и сказал: «А помнишь, Вилли, ту чудесную девушку, Кей, или что-то в этом роде, и как один из мужчин сказал: "Она дала мне зеленый свет", а другой ответил, что, по его мнению, она вообще скуповата на красный и желтый?» А когда Вилли кивнула и улыбнулась так, словно делала ему одолжение, он снова повернулся к Зоуи: «Думаю, вам стоило бы посмотреть ее, она вас рассмешит». Эдвард нравился Зоуи, ей казалось, что его тянет к ней. Перед ужином, по пути в столовую, он похвалил ее платье. Платье было темно-синее, вуалевое, в крупных белых ромашках с желтыми серединками и довольно низким треугольным вырезом, и когда она почувствовала, что Эдвард разглядывает ее платье, то повернулась к нему – он и вправду смотрел на нее. Слегка улыбнувшись, он подмигнул ей. Она попыталась нахмуриться, но вообще-то это был лучший момент за весь ужин, и она задумалась, неужели Эдвард в нее влюбился. Само собой, было бы ужасно, но ведь она не виновата. Она будет держаться отчужденно, но с пониманием; она, пожалуй, позволит ему один поцелуй, потому что один раз не считается, и он застигнет ее врасплох, или пусть думает, что застиг. Но она объяснит ему, что так нельзя, что сердце Руперта будет разбито, и вообще она любит Руперта. Ведь это правда. Они пообедают в «Плюще» – это будет уже после поцелуя, обед предназначен для объяснений. Теперь, когда она вышла замуж, ее почти не приглашают на обеды, а Руперту, как преподавателю живописи, не по карману принимать у себя гостей. Эдвард будет умолять ее хотя бы о редких встречах, и она уже начинала подумывать, не согласиться ли хотя бы…
– Дорогая, это не тот человек, который смотрел на тебя в «Горгулье»?
– Какой человек?
– Ты знаешь, о ком я. Невысокий, с глазами навыкате. Поэт.
– Нет, не знаю. Я не спрашиваю фамилий у людей, которые глазеют на меня!
Ей показалось, что она попала в точку, но после минутной паузы Сибил вдруг произнесла:
– Дилан Томас в ночном клубе? Любопытно!
Руперт кивнул:
– Вот именно.
Дюши сказала:
– Поэтов всегда можно было встретить повсюду. Только сейчас они, похоже, ушли в подполье. Во времена моей юности они считались persona grata. Их можно было встретить как на званых обедах, так и в другой, совершенно обычной обстановке.
– Дюши, дорогая, «Горгулья» не в подполье, до нее вверх четыре этажа.
– Правда? А мне казалось, все ночные клубы находятся в подвалах, уж не знаю, почему. Я там никогда не бывала.
Уильям вставил:
– Теперь уж поздно.
– Слишком поздно, – невозмутимо отозвалась она и позвонила Айлин с приказом убирать со стола.
Не упуская случая приласкаться к ней, Эдвард заметил:
– Никогда не видел смысла в поэзии, не пойму, о чем вообще толкуют эти ребята.
Вилли, услышавшая его, возразила:
– Дорогой, но ведь ты вообще ничего