– Так или иначе, одежду надо отнести наверх. А то твоему сыну приходится довольствоваться кашемировой шалью.
– Он в порядке?
– Он чудо! – воскликнула она с таким жаром, что Хью невольно улыбнулся и заметил:
– А я и не знал, что тетушки способны на такую épris[14].
– Просто я, видишь ли, присутствовала при его появлении на свет. Миссис Пирсон не смогла приехать сразу, так что я помогала, чем могла.
– Очень она мучилась?
– Во всяком случае, не наслаждалась. Но держалась она чудесно и очень храбро. Доктор Карр сказал, что со вторым все должно пройти быстрее – так ему кажется, – поспешно добавила она на случай, если наговорила лишнего.
– О, прекрасно, ты молодчина, Рейч. Может, мне все-таки дадут повидаться с ней – хотя бы на секунду.
Но когда они подошли к дверям спальни, миссис Пирсон открыла им, отошла, что-то спросила у Сибил, а потом вернулась и сообщила, что миссис Казалет передает мужу привет, но просит зайти к ней попозже, и Хью, уверенный, что миссис Пирсон нужна его жене, не осмелился попросить показать ему новорожденного сына.
Сибил, изнурительная пытка родами для которой возобновилась, жаждала видеть Хью, но о том, чтобы хотя бы на миг показаться ему в таком состоянии, не могло быть и речи. Она опять застряла, первый ребенок оставил у нее разрывы, и несмотря на все заверения доктора Карра, ей казалось, что все это будет продолжаться вечно или пока силы не оставят ее. В действительности же прошло еще полтора часа, а потом стало ясно, что этот ребенок идет не головкой, а тазом вперед. Доктору Карру пришлось применить щипцы, чтобы соединить вместе ножки ребенка, к тому времени обрадованной Сибил дали хлороформ, и на этот раз она не видела, что измученное и окровавленное маленькое создание вышло из нее с пуповиной, обвившейся вокруг шеи, и так и не смогло сделать ни единого вдоха. Младенца оставили в покое до выхода последа, подмыли и зашили Сибил, а потом доктор Карр дождался, когда она придет в себя настолько, чтобы выслушать, что ребенок родился мертвым. Сибил попросила показать его, и его показали. Оглядев безвольно обмякшее белое тельце, она протянула руку и дотронулась до головки.
– Девочка… Хью так расстроится, – единственная слеза скатилась по ее щеке: она была слишком измождена, чтобы плакать.
Последовала пауза, потом врач мягко произнес:
– У вас прекрасный сын. Хотите, ваш муж придет проведать вас обоих?
Полчаса спустя доктор Карр устало сел за руль своего старого «форда». Предыдущей ночью он ездил по вызовам, утром провел операцию, потом побывал у пяти пациентов и наконец принял роды у миссис Казалет, а он уже не так молод, как раньше. Несмотря на сорокалетний опыт, рождение ребенка по-прежнему волновало его, с роженицей он чувствовал настолько прочную связь, какой не возникало в другое время. Досадно, что второй ребенок родился мертвым, но по крайней мере один выжил. Господи, как же он старался привести в чувство второго малыша, но об этом его мать никогда не узнает. Он надавливал на крошечную грудку несколько минут, пока не понял: все напрасно. Миссис Пирс хотела завернуть трупик и убрать с глаз долой, но доктор знал, что мать захочет увидеть его. Когда он сошел вниз, ему налили щедрую порцию виски, а он предупредил мистера Казалета, что его жена совершенно обессилена, поэтому долго оставаться с ней не стоит; что ей сейчас необходимо, так это чашка вкусного чая и сон, а не сцены и эмоции, хотел добавить он, но, взглянув в лицо отцу, решил, что излишне сентиментальничать тот не будет. Мистер Казалет выглядел приличным и понимающим человеком, не то что некоторые, легкомысленные пустомели, любители выпить. А теперь ему пора к Маргарет. В прежние времена он по возвращении домой часто рассказывал ей о родах – взбудораженный, даже одухотворенный тем, что на его глазах вновь свершилось старое, как мир, чудо. Но после того, как они потеряли обоих сыновей на войне, слушать его рассказы жене стало невыносимо, и он держал все в себе. Она превратилась в тень, стала тихой и безвольной, произносила лишь краткие банальности о доме и погоде, да о том, как он занашивает одежду, и тогда он купил ей щенка, с тех пор она только о нем и говорила. Он вырос и превратился в толстого избалованного пса, но она по-прежнему говорила о нем как о щенке. Больше он ничем не мог ей помочь, словно его горе было просто немыслимо поставить в один ряд с ее горем. Он и эти мысли держал в себе. Но когда он ехал один в машине, согретый виски изнутри, то думал об Иэне и Дональде, о которых никогда не говорили дома и которые, как ему казалось, были бы окончательно забыты, если бы не его память и не их имена на деревенском монументе.
– У нее я уже спрашивала, а она сказала только, что это не моего ума дело. – Луиза обиженно посмотрела в дальний конец лужайки, где ее мать курила, смеялась и болтала с дядей Рупертом и какой-то женщиной по имени Марго Сидней. Луиза с Полли и Клэри отошли в сторонку от других участников пикника, который все равно некоторое время назад закончился, чтобы серьезно обсудить проблему рождения человеческих детей, но дискуссия вскоре зашла в тупик. Клэри задрала на себе рубашку, с сомнением ощупала собственный пупок и предположила, что, может быть, в нем все дело, но Полли, втайне ужаснувшись, сразу же заявила, что он слишком маленький.
– Младенцы ведь довольно большие, как средняя кукла.
– Так ведь он же весь в складочках. Значит, растягивается.
– Лучше было бы вообще откладывать яйца.
– Люди слишком тяжелые. Они раздавят яйца, пока будут высиживать их, и получится яичница вместо младенца.
– Какая же ты гадкая, Клэри! Ничего подобного. Боюсь, они… – Луиза наклонилась к Полли и одними губами выговорила: —…выходят между ног.
– Нет!
– А больше неоткуда.
– Ну и кто теперь гадкий?
– Не я. Ведь не я же это придумала. Одно из общих мест, – высокомерно добавила она, стараясь свыкнуться с кошмарной мыслью.
– То еще место, – отозвалась Клэри.
– А по-моему, – мечтательным тоном заговорила Полли, – на самом деле есть такие зернышки, довольно большие, размером с грейпфрут, и врач кладет его в таз с теплой водой, а оно как будто взрывается – знаете, как японские цветы в таких ракушечках, – и появляется малыш.
– Ну и дура же ты! А зачем, по-твоему, так сильно толстеет живот, если это всего-навсего зернышко? Посмотри на тетю Сиб. Ты что, всерьез считаешь, что у нее внутри просто зернышко?
– И потом, это опасно, – добавила Клэри. Вид у нее стал испуганным.
– Ну, не настолько опасно – ты вспомни, сколько людей на свете… – начала Луиза, но вспомнила про мать Клэри и спохватилась: – Знаешь, Полли, насчет зернышка ты, наверное, права, мне тоже так кажется, – и подмигнула медленно и старательно, чтобы Полли уловила намек.
Вскоре после этого к ним подошла тетя Рейчел и сообщила, что у тети Сибил маленький мальчик, а еще была девочка, но она умерла, а сама тетя Сибил очень устала, так что в доме шуметь нельзя, понятно? Саймон, который в то время сидел на дереве, крикнул: «Здорово!» и повис на ветке, зацепившись согнутыми ногами, и стал звать всех, чтобы на него посмотрели, а Полли бросилась к тете Рейчел и сказала, что хочет прямо сейчас навестить маму с малышом. Все обрадовались, что можно наконец идти в дом.
Около шести Рейчел и Сид улизнули на прогулку. Они быстро, почти крадучись, обошли подъездную дорожку и направились к воротам со стороны леса, чтобы никто из домашних не увидел их и не увязался следом. В лесу они зашагали по узкой тропе, ведущей к полям. Рейчел страшно устала, после бдений у постели Сибил у нее ныла спина, известие о ребенке, который родился мертвым, несказанно опечалило ее. У лестницы через изгородь вокруг луга, плавно спускавшегося по склону холма перед ними, Сид предложила дойти только до большого дуба, одиноко стоящего в нескольких ярдах от леса, и немного посидеть под ним, и Рейчел с благодарностью согласилась. «Но даже если бы я предложила пятимильную прогулку, – думала Сид, – она согласилась бы и на это, хотя валится с ног от усталости». От этой мысли Сид переполнили нежность и досада; самоотверженность Рейчел представляла для нее угрозу и зачастую превращала решения в загадки, требующие напряженной вдумчивости.
Рейчел прислонилась спиной к дубу, взяла у Сид сигарету, уже прикуренную от маленькой серебряной зажигалки – подарка на первый ее день рождения после их знакомства, состоявшегося почти два года назад. Некоторое время они курили молча. Взгляд Рейчел был устремлен на зеленый с золотом луг, пестревший маками, лютиками и нивяником, хотя мыслями она была далеко, а Сид изучала саму Рейчел. Ее нежное лицо выглядело бледным и осунувшимся, голубые глаза затуманились, под ними, над высокими скулами, залегли темные круги усталости, губы дрожали, она решительно сжимала их, словно боясь расплакаться. Сид протянула руку и коснулась ее ладони.
– Если расскажешь – полегчает, – напомнила она.
– Какая жестокость! Столько мучений, трудов, усилий, а в итоге бедный малыш рождается мертвым! Какое чудовищное, ужасное несчастье!
– Но ведь только один из двух. Это гораздо лучше, чем если бы он был единственным с самого начала.
– Разумеется, лучше. Как думаешь, теперь он всю жизнь будет скучать по своей сестре? Ведь между близнецами, кажется, есть особые узы?
– Если не ошибаюсь, только если они однояйцовые.
– Да, верно, я и забыла. Ужасно еще то, что я не могу не радоваться, что не была там, когда родился второй. Я не выдержала бы и разрыдалась.
– Но тебя там не было, дорогая, а если бы и была, ты, вероятно, не стала бы рыдать, щадя чувства Сибил. И даже если бы стала, это еще не конец света. Расплакаться – не преступление.
– Да, но в моем возрасте лить слезы неприлично.
– Вот как?
Глядя в ироничное и ласковое лицо Сид, Рейчел с расстановкой объяснила: