бивалку для них, пока Эмили ходила за покупками. Часть желтков скормили принадлежащей Луизе черепахе, которой угощение не слишком понравилось, даже когда его смешали с ее любимыми одуванчиками из сада Полли.
– По-моему, вид у него какой-то странный.
Обе снова присмотрелись к крему и втайне пожелали, чтобы он выглядел хоть немного получше.
– Зря мы положили в него кошениль – он стал такой зеленый.
– Кошениль дает розовый цвет, глупая.
Полли покраснела.
– Знаю, – соврала она. – Плохо то, что он слишком жидкий.
– Но это еще не значит, что от него нет пользы для кожи. Все равно со временем загустеет.
Полли отложила ложку, которую принесла, чтобы раскладывать снадобье.
– Это зеленое – не петрушка: на нем какая-то корка.
– Так и должно быть.
– Думаешь?
– А как же. Вспомни девонширские топленые сливки.
– Может, стоит испытать его на себе, а уж потом продавать?
– Да перестань трястись! Ты наклеивай этикетки, а я буду раскладывать. Этикетки классные, – добавила она, и Полли снова покраснела. На этикетках значилось «Wonder-крем» и пониже: «Обильно наносить на ночь. Вы будете поражены тем, как изменится ваша внешность». Для некоторых баночек этикетки оказались велики.
Мисс Миллимент прибыла до того, как они справились с работой. Обе сделали вид, будто не услышали звонок, но Филлис пришла за ними.
– Ей продавать бесполезно, – пробормотала Луиза.
– Ты же говорила…
– Да я не про Филлис, а про мисс М.
– Боже, только не это! Все равно что возить уголь в Ньюкасл, – Полли не всегда улавливала смысл выражений.
– «Уголь в Ньюкасл» – это значит, что мисс М. и так красавица писаная, – и обе покатились со смеху.
Мисс Миллимент, женщине выдающейся доброты и ума, досталось лицо гигантской старой жабы, как однажды высказалась Луиза. А когда мать упрекнула ее в черствости, Луиза возразила, что любит жаб, хоть и понимала, что это нечестно, ведь лицо, которое вполне подходит жабе, не годится для человека. С тех пор внешность мисс Миллимент – безусловно примечательную – Луиза обсуждала только наедине с Полли, вдвоем они сочинили для нее полную трагедий биографию, точнее, биографии, поскольку никак не могли прийти к единому мнению насчет вероятных злоключений мисс Миллимент. Неоспоримым фактом была ее глубокая древность: Вилли, гувернанткой у которой она служила, признавалась, что уже тогда мисс Миллимент казалась старой, а бог свидетель, это было давным-давно. Мисс Миллимент произносила «химеист» и, конечно, «химейя» вместо «химия», и однажды рассказала Луизе, что в юности собирала шиповник на Кромвель-роуд. От нее пахло затхлой и душной старой одеждой, особенно усиливался запах, если наклониться к ней, чтобы поцеловать, что Луиза в знак раскаяния заставляла себя делать регулярно с тех пор, как сравнила ее с жабой. Мисс Миллимент жила в Стоук-Ньюингтоне, приходила пять раз в неделю по утрам давать им уроки в течение трех часов, а по пятницам оставалась на обед. Сегодня на ней был бутылочно-зеленый костюм из джерси «локнит» и маленькая, бутылочно-зеленая соломенная шляпка с репсовой лентой, сидящая над очень тугим пучком сальных седых волос. Утро началось, как всегда, с полуторачасового чтения Шекспира вслух.
Сегодня пришла очередь двух последних актов «Отелло», в котором главная роль досталась Луизе. Полли, предпочитая женские роли и, по-видимому, не осознавая, что они далеко не лучшие, была Дездемоной, а мисс Миллимент – Яго, Эмилией и всеми прочими. Луиза, которая тайком читала трагедию, опережая уроки, выучила последний монолог Отелло наизусть, и правильно сделала, потому что от слов
«..когда вы будете писать в сенат Об этих бедах, не изображайте Меня не тем, что есть. Не надо класть Густых теней, смягчать не надо красок…»[7]
слезы навернулись на ее глаза, и строчки расплылись перед ними. Дослушав, Полли выговорила:
– Неужели люди и вправду такие?
– Какие «такие», Полли?
– Как Яго, мисс Миллимент.
– Думаю, таких не очень много. Разумеется, их, возможно, больше, чем нам известно, ведь каждому Яго надо еще найти Отелло для своих злодеяний.
– Как было с миссис Симпсон и королем Эдуардом?
– Нет, конечно. Глупышка ты, Полли! Король был влюблен в миссис Симпсон, а это совсем другое дело. Ради нее он отдал все, а мог бы расстаться с ней, чтобы иметь все остальное.
Покраснев, Полли пробормотала:
– А из мистера Болдуина получился бы Яго, он бы точно смог!
Мисс Миллимент вмешалась примирительным тоном:
– В сущности, нельзя сравнивать две эти ситуации, хотя ваша идея, Полли, весьма примечательна. Ну, а теперь, пожалуй, займемся географией. Мне не терпится взглянуть на карты, которые вы должны были нарисовать к этому уроку. Вы не принесете атлас, Луиза?
– По-моему, вам в самый раз.
– Выглядит прелестно. Просто я никогда не носила такой цвет.
Вилли примеряла один из нарядов, на который Гермиона снизила цену: платье из шифона оттенка лайма, с низким вырезом уголком, обшитым золотистым бисером, и маленькой плиссированной пелеринкой, ниспадающей с бисерных бретелек на плечах. Юбка из просто скроенных и хитроумно сшитых клиньев гладко облегала ее узкие бедра и расходилась книзу широкими свободными складками.
– По-моему, выглядите вы в нем божественно. Давайте спросим мисс Макдональд, какого она мнения.
Рядом мгновенно материализовалась мисс Макдональд – дама неопределенного возраста, в неизменной серой фланелевой юбке в тонкую полоску и чесучовой блузке. Преданная Гермионе всей душой, во время ее частых отлучек она распоряжалась в ее магазине. Гермиона вела таинственную жизнь, состоящую из вечеринок, поездок на выходные, зимней охоты и отделки занятных квартир, которые она покупала в Мейфэре и сдавала по заоблачным ценам людям, с которыми знакомилась на вечеринках. Ее любили все, ее репутация покоилась на солидном фундаменте всеобщего подхалимажа. Кем бы ни был ее очередной любовник, он терялся в толпе явно отчаявшихся и столь же явно безнадежных поклонников. Красавицей она не была, но выглядела неизменно эффектно и ухоженно, скрывая манерностью речи блестящий ум и безрассудную отвагу как на охоте, так и повсюду, где она требовалась. Брат Эдварда, Хью, во время войны был влюблен в нее и входил в список из двадцати одного мужчины, сделавших ей предложение в тот период, однако вышла она за Небворта и вскоре после рождения сына развелась с ним. Она умела ладить с женами и по-настоящему была привязана к Вилли, которой всегда продавала вещи с особыми скидками.
Впавшая в своего рода транс Вилли в просвечивающем наряде, который превратил ее в хрупкое экзотическое создание, заметила, что мисс Макдональд всем своим видом выражает одобрение.
– Как будто сшито для вас, миссис Казалет.
– Темно-синее было бы практичнее.
– О, леди Небворт, а может быть, кружевное café-au-lait?
– Блестящая мысль, мисс Макдональд! Принесите же его.
Едва увидев кофейное кружево, Вилли пожелала приобрести его. Как и все прочее, в том числе муаровое винного оттенка, с огромными буфами из розеток на рукавах, которое она примеряла ранее.
– Совершеннейшая пытка, не так ли? – Гермиона уже решила, что Вилли, явившаяся к ней за двумя платьями, купит все три, и знала, что от одного Вилли откажется непременно. Воспоследовал громкий сценический шепот:
– Сколько за них?
– Мисс Макдональд, сколько?
– Муаровое – двадцать, шифоновое – пятнадцать, кружевное и темно-синее креповое по шестнадцать за каждое. Ведь так, леди Небворт?
Последовала краткая пауза: Вилли попыталась просуммировать цифры, но не смогла.
– В любом случае все четыре я не возьму. Об этом и речи быть не может.
– Пожалуй, – рассудительно начала Гермиона, – синее слишком банально для вас, а остальные в самый раз. А если, скажем, мы назначим по пятнадцать за муаровое и кружевное и прибавим к ним шифоновое за десять? Сколько же это получается, мисс Макдональд?
(Гермиона прекрасно знала, сколько, но помнила, что Вилли не в ладах с устным счетом.)
– Получается сорок, леди Небворт.
Не успев опомниться, Вилли сказала:
– Я беру их. Нехорошо с моей стороны, но я просто не могу устоять. Все они восхитительны. Господи, представить себе не могу, что скажет Эдвард.
– Он будет в восторге, когда увидит вас в этих нарядах. Уложите их, мисс Макдональд, миссис Казалет наверняка пожелает взять их с собой.
– И сегодня же надену одно. Спасибо вам огромное, Гермиона.
Сидя в такси по пути к маме, она думала: как же мне совестно за себя. Раньше я никогда не покупала платьев дороже чем за пять фунтов. Но ведь они прослужат долгие годы, а мне так надоедает носить одно и то же. Мы же постоянно выходим на люди, добавила она, словно спорила с кем-то, и вдобавок я сдерживалась изо всех сил на январских распродажах. Купила только постельное белье для дома. А Лидии – самое необходимое, если не считать редингот, но ей так хотелось его. Поездки по магазинам вместе с Лидией неизменно сопровождались слезами. Она терпеть не могла ставить ноги в новых туфлях в рентгеноскоп.
«Не хочу противные зеленые ноги!» – заявляла она, после плакала, услышав от няни, что для редингота она еще мала, и потом, когда няня не позволила ей надеть его по пути домой в автобусе. Еще они купили теплое белье «чилпруф» на следующую зиму, две пары туфель, синюю саржевую юбку в складку на лифчике «либерти», а к ней прелестный жакетик из вельветина. И в завершение – полотняную шляпку на лето и четыре пары белых хлопчатобумажных носков. Правда, Лидия хотела только редингот. И чулки, как у Лу, вместо детских носков, и алый бархатный жакет вместо темно-синего. Домашние туфельки ей не нравились, потому что вместо шнурков на них был ремешок с пуговкой. Вилли считала, что после всех этих разочарований Лидию следует побаловать. И вдобавок еще заняться Луизой и Тедди, когда он вернется из школы, хотя ему-то много не понадобится. Вилли смотрела на три чудесные картонки со своей добычей и прикидывала, какое из платьев наденет в театр.