ей. Взгляд на отца он перевел как раз в тот момент, когда выступление кончилось.
– Ну-ка, дети, поцелуйте дедушку на сон грядущий, – распорядился Бриг, – а с завтрашнего дня начнем рыть бомбоубежище – совсем вылетело из головы, хорошо, что этот малый мне напомнил.
Эдвард и Диана слушали выступление в пабе. Он заехал к ней, где по прошествии краткого времени они выпили бутылку шампанского, которую он привез с собой. Потом ей понадобилось кое-что собрать, чтобы увезти с собой, и к тому времени, как они были готовы отправиться в путь, вопрос об ужине встал ребром. Эдвард высказался за то, чтобы сначала поужинать в Лондоне, но она тревожилась за ребенка и считала, что им обоим обязательно надо послушать обращение по радио. Они решили попробовать по дороге найти отель, где их накормят ужином, но к тому времени, как добрались до Севеноукса, в единственном отеле, где подавали ужин, он уже закончился, и даже обаяния Эдварда не хватило, чтобы уговорить их обслужить еще две персоны. В конце концов за Тонбриджем им попался паб, хозяин которого предложил им сэндвичи с ветчиной. Он предоставил в их распоряжение маленький отдельный кабинет в глубине бара, где имелся радиоприемник. Вечер почему-то не задался. Эдвард чувствовал себя виноватым, вспоминая, как обошелся с Вилли, и в голове постоянно крутились мысли о сюрпризе – возвращении этим вечером в Милл-Фарм. Не давала ему покоя и приближающаяся трансляции, так как он ждал от нее известий того или иного рода. С другой стороны, у Дианы был рассеянный вид, и она, похоже, не оценила усилия, которых стоила ему встреча с ней. Она до сих пор расстраивалась из-за того, что не смогла пообедать с ним, и втайне боялась, что Ангус позвонит из Шотландии и удивится, не застав ее дома. Поездку в Лондон она оправдала мнимым визитом к дантисту, вдобавок ей надо было забрать из дома зимнюю одежду (коттедж оказался очень сырым, там она постоянно мерзла), но в итоге задержалась гораздо дольше, чем предполагали все эти уловки. Задерживаться в пабе ей не хотелось. «Завтра оно будет во всех утренних газетах», – сказала она о выступлении по радио. «Тебе обязательно надо поесть», – отвечал он. Странно: на протяжении всей ее беременности, которая началась через несколько недель после их знакомства, он был невероятно добрым, великодушным и внимательным. А в этот вечер, когда она буквально выходила из себя, думая, как там Джейми без нее так долго, и обманув золовку, он твердо вознамерился задерживать ее как можно дольше.
Она поковыряла свой сэндвич, отказалась от второго и чуть ли не залпом выпила джин с тоником. Потом заметила, что раздражает его, и поскольку это совсем не входило в ее планы, попросила еще стакан. «Вот это другой разговор», – отозвался он и сразу же ушел за ним. Тем временем она успела заново накрасить губы и припудрить нос. Когда он вернулся с напитками, она спросила, как он поступит, если будет война, и он ответил, что уйдет в армию – в любые войска, куда возьмут.
– Но тогда ты уедешь! И я тебя больше не увижу!
Он возразил, что, скорее всего, видеться с ним она сможет даже чаще, ведь он будет жить не дома.
– И тогда никто не будет знать, куда и зачем я езжу так, как это известно сейчас.
Я могла бы остаться его любовницей на долгие годы, думала она. Но в войну мало ли что может случиться, он легко найдет себе кого-нибудь помоложе.
– Что я ненавижу, – сказала она, – так это врать и прятаться, а мы только этим и вынуждены заниматься. Я за искренность и открытость во всем.
– Знаю, – ласково отозвался он. – И люблю тебя в том числе и за это, – он взял ее руку и поцеловал. Она будто наяву увидела, как мяч отскочил на ее сторону корта, но все, что она могла, – подобрать его и положить к себе в карман.
И тут началось выступление по радио. А когда закончилось, Эдвард достал сигарету и объявил:
– Будь я проклят, если понимаю хоть немногим больше, чем раньше. А ты что думаешь?
– Мне показалось, что он попытался осторожно подготовить нас к самому худшему.
– Ей-богу! Думаю, ты права. Нам, пожалуй, пора доставить тебя к твоему потомству.
Они простились в машине, у ворот за оградой коттеджа – она не хотела, чтобы его увидела ее золовка. Пока они целовались, каждому казалось, что другой жаждет страсти, но страсть ускользнула от них. Эдварда это ничуть не встревожило – ведь в постели она была на редкость страстной, а только это имело для него значение, зато встревожило ее, и она полночи пролежала без сна, боясь, что уже теряет его.
– Ты ведь понимаешь, папа, что я просто не могла не рассказать тебе.
Руперт смотрел сверху вниз на нее, присевшую на корточки возле обросшей мохом тонкой трубы, из которой лилась вода. Они наполняли бутылки питьевой водой из родника у подножия холма перед самой Милл-Фарм. Руки Клэри были мокрыми, ситцевая рубашка – рваной, из дыры в одной сандалии торчал большой палец. У нее вообще нет красивой одежды, с внезапным уколом боли подумал он.
– Да, конечно, понимаю, – ответил он.
– То есть теперь я понимаю, почему пишут пьесы о верности и предательстве. Полли рассказала мне, потому что я ее самая-самая лучшая подруга, она так волновалась и, конечно, велела мне никому не говорить, но по-моему, положение настолько серьезное, что этой просьбой можно пренебречь. Верно?
– Думаю, да. – Она протянула ему полную бутылку, а он подал ей еще одну пустую из коробки.
– Так ты сможешь поговорить с Кристофером, как ты думаешь? Что у него есть мама и что она с ума сойдет, если он сбежит. Полли считает, что она спятит сразу и полностью.
– Я как следует все обдумаю, а потом решу.
– Как по-твоему, должна я сказать Полли, что все тебе рассказала?
– Пока нет, – ответил он, глядя в ее встревоженное личико и вспоминая вчерашний вечер во время выступления по радио.
– То есть если она меня спросит, конечно, придется сказать, но мне страшно, что она рассердится и будет презирать меня. Другого такого же честного человека, как она, я не знаю.
– Ты такая же.
– Да? Нет, до Полли мне далеко. Она еще и ужасно симпатичная – симпатичнее всех, кого мы только видели, правда? Кроме Зоуи, конечно.
Он растрогался так, что пришлось рассмеяться.
– И тебя. Я прямо-таки со всех сторон окружен симпатичными людьми. Только я не считаю, что ты симпатичная, Клэри. По-моему, ты красивая.
– Не глупи, папа! Красивая! – Он видел, с каким наслаждением она повторила это. – Бред какой! – Она залилась краской до корней волос. – Я красивая? – повторила она, силясь скрыть усмешкой свою завороженность. – В жизни не слышала ничего глупее!
Объявляя о начале строительства бомбоубежища, Бриг не шутил. Он выбрал место между теннисным кортом и огородом, распорядился насчет колышков и веревок, чтобы вымерять и разметить его, велел Макалпайну принести весь имеющийся у него шанцевый инструмент и отправил Клэри и Полли собирать остальных. Руперт, Сибил, Зоуи и Сид также присоединились к ним. От работы были освобождены лишь Дюши, Рейчел, которой он собирался диктовать письма (со своей спиной она все равно была не в состоянии копать землю) и Иви, жалующаяся на больное плечо. Так или иначе, Иви нашла себе занятие: несколько часов подряд довольно умело, гораздо лучше Зоуи, которая все-таки сдалась, чинила постельное белье в обществе тетушек, которых развлекала главным образом вымышленными подробностями своей жизни. Тетушки сочли ее на удивление интересной артистической натурой, а все остальные были только рады отделаться от нее. Вскоре стало ясно, что копать одновременно может лишь ограниченное количество людей, поэтому Руперт организовал посменную работу. Двоих добровольцев, которые явились работать вместо уроков с мисс Миллимент, отослали обратно. Билли поручили обрубить обнаруженные ранее в земле корни, однако он почти сразу рассек себе руку так сильно, что его отправили к Рейчел промывать и бинтовать рану – затяжной процесс, поскольку в его кожу глубоко въелась земля (Макалпайна не интересовало, моется он или нет, и Билли не мылся вообще).
– Вот прохвост! – только и сказал Макалпайн, увидев, как Билли истекает кровью. Сам Макалпайн копал почти час, успев за это время сделать вдвое больше, чем все остальные вместе взятые, а потом сказал, что он пас, его ждут дела. Всю эту затею он воспринимал как хозяйский розыгрыш.
Вилли и Джессика тоже избежали копательной повинности – по крайней мере, утром, поскольку им предстояла большая поездка в Бэттл за покупками для обоих домов. Было решено, что Джессика поможет леди Райдал встать, а Вилли сходит за списком в Хоум-Плейс. Это вполне устраивало Вилли, которую тошнило по утрам – вчерашняя поездка в Лондон была ужасна, и она до сих пор не оправилась после изматывающего дня. Во время обеда с Тедди она поняла, что Эдвард действительно не услышал, как она сообщила ему по телефону о будущем ребенке – невероятно, но он и вправду пропустил ее известие. А перед этим у нее выдалось утро из тех, когда планы рушились один за другим и все валилось из рук, потому что в городском доме творился хаос – ну, не совсем хаос, но накопилось слишком много дел. Она сменила белье на незаправленной постели, забрала тринадцать грязных рубашек из бельевой корзины в гардеробной Эдварда, чтобы отвезти их в Суссекс и постирать. Пришло письмо от Эдны с известием, что она не сможет приехать, так как ее матери все еще плохо и за ней нужен присмотр. Тем лучше, подумала Вилли. Ей было бы неловко оставлять бедняжку одну в доме, если начнутся воздушные налеты. Или один налет: может, больше и не понадобится. Тедди она велела помочь ей вынести в холл столовое серебро, все школьные учебники и ноты. Потом пришлось переодеваться к обеду, на котором на нее накатило раздражение при виде того, как воспринял (как она считала) ее известие Эдвард. А когда обнаружила, что известия он не получал, опять испытала раздражение и разозлилась на саму себя, потому что, разумеется, в присутствии Тедди ничего не могла ему объяснить и ввиду этой невозможности ей было трудно говорить о чем-нибудь другом. Но Тедди, похоже, наслаждался обедом, и ни он, ни Эдвард ничего не заметили.