идеология – общественно значимая система идей, воззрений, верований и критериев, которая отражает интересы определенной группы людей и которую ее носитель считает правильной и стремится распространить. В угоду своей идеологии недобросовестный историк может искажать, замалчивать или придумывать факты, проводить неправомерные связи и т. д., но даже самый добросовестный историк не вполне объективен, он исходит из собственных, а чаще групповых представлений. Давая оценки, даже совершенно однозначные (политика Гитлера привела ко Второй мировой войне и огромным бедствиям), историк неизбежно исходит из некоторых предпосылок о том, что есть добро и зло и как именно выстроены причинно-следственные связи.
Впрочем, когда в сознании автора сложилась некая историческая картина, процесс еще далеко не закончен. Перенося эту картину на бумагу, папирус, пергамен и так далее, автор создает историческую литературу – художественно выстроенный и оформленный текст со своими особенностями. Ни исторические события, ни идеология автора не переносятся в этот текст напрямую: «Давид глубоко и искренне верил в Бога, и я считаю, что это было хорошо, нам надо ему в этом подражать». Историк, создавая свой труд, широко пользуется разного рода литературными приемами, часть из которых универсальна, а часть – культурно обусловлена и при переводе на современные языки может быть понята неадекватно.
Довольно радикально сформулировал это Хейден Уайт: «Когда читатель понимает, что повествование представлено в виде исторического нарратива определенной формы, например как эпос, роман, трагедия, комедия или фарс, он, можно сказать, понял, какое значение порождает этот дискурс. Понимание есть не что иное, как признание формы нарратива»[37].
Что происходит при анализе такой исторической литературы? Добросовестный исследователь старается понять, каковы литературные особенности этого текста, какой видели историю его автор или авторы, а для этого ему неизбежно придется задаться вопросом о свойственной им идеологии. Упустив один из элементов анализа, исследователь легко впадет либо в примитивизацию («как написано, так оно все и было»), либо в мифологизацию (произвольный отбор фактов и проведение связей между ними по ассоциации, например, «выгодно ли это нашей социальной группе»).
Далее современный исследователь обычно приступает к реконструкции – стремится описать с наибольшей вероятностью, достоверностью и полнотой наибольшее число событий, которые легли в основу исторического повествования. При этом, особенно когда мы говорим о древней истории, добросовестный реконструктор осознает, что все описываемые им события не могут быть восстановлены полностью, во всех деталях, а нередко возникают противоречивые версии. Как обычно это и происходит в науке, наиболее убедительной считается та версия или гипотеза, которая объясняет наибольшее количество известных фактов с наименьшим количеством допущений. Но одновременно ученый осознает пределы своего познания и не утверждает, что самая убедительная гипотеза есть истина в последней инстанции.
Попробуем что-нибудь реконструировать? Начнем с тех страниц Книги Бытия, которые содержат больше всего мифологических элементов. В следующем разделе мы поговорим, к примеру, об эволюции: отрицает ли ее Библия? Сколько было споров и даже судебных процессов! Может быть, нам взять и отказаться целиком и полностью от мифа, а выделить исключительно исторически достоверные события? Если бы мы могли это сделать!
Здесь читатель может остановиться и задуматься о том, какую роль различные мифологемы играли в истории России и других республик бывшего СССР в постсоветский период. Одни из этих мифологем он может поддерживать и разделять, другие считать неверными и вредными в перспективе исторического развития, но нет сомнений, что чистой логикой многие из событий постсоветской истории объяснить просто невозможно. Очевидно, дело в том, что мифологическое (образное, интуитивное) мышление настолько же свойственно человеку, как и логическое, и избавиться от него полностью невозможно.
Что остается делать, если мы читаем явно необъективные тексты, повествующие о событиях, которые имеют такое огромное значение для разных религиозных общин? Можем ли мы вообще говорить о какой бы то ни было «истории Древнего Израиля», если вся она оказывается предметом веры или неверия?
Каждый решает это для себя, но я бы предложил три основных принципа:
1) потребность в контексте;
2) презумпция историчности;
3) осознанная субъективность.
Ни одно историческое повествование не может быть верно воспринято вне контекста – и литературного контекста того произведения, где мы прочитали рассказ, и историко-культурного фона, на котором разворачивались события.
Что можем мы сказать о патриархах: Аврааме, Исааке и Иакове? Можем ли подтвердить или опровергнуть хоть какие-то из связанных с ними повествований? По-видимому, нет. Но есть возможность сравнить эти повествования с тем, что мы знаем о жизни людей в ту эпоху. В свое время очень помогли в этом отношении глиняные таблички из месопотамского города Нузи – обычные деловые документы середины II тысячелетия до н. э. Из них мы узнаем, что наследником бездетной пары вполне мог стать раб, а служанка жены могла быть своего рода «суррогатной матерью», рождая детей, которые считались детьми самих супругов, – ровно так, как это происходило в историях Авраама и Иакова.
Еще одна область, где древние деловые документы позволили восстановить контекст, – это договоры между царем и его вассальным правителем. Такой договор начинается с определения сторон и с предыстории, объясняющей, как стороны пришли к таким отношениям. Затем подробно излагаются обязанности вассала, перечисляются благословения за их соблюдение и проклятия за нарушение, в свидетельство призываются боги. Текст такого соглашения помещался в святилище и периодически заново прочитывался вслух.
Нетрудно заметить, что Завет, заключенный между Господом и народом Израиля, в общем и целом выстроен по такому же принципу, и даже Книга Бытия, которая повествует о возникновении этого мира, и всего человечества, и предков Израиля, служит своего рода прологом к заключению Завета: а собственно, кто такой Господь и кто такие израильтяне, чтобы им вступать в договорные отношения между собой?
В суде существует презумпция невиновности: каждый человек считается невиновным, пока не доказано обратное. Для историков, возможно, стоит исходить из презумпции историчности: признавать за базовую версию ту, которая донесена до нас традицией. Это не означает отстаивать ее любой ценой, традиционная версия может содержать множество неточностей и нуждаться в поправках, а иногда быть и вовсе неверной. Да и бывает, что единой всеобщей версии не существует – традиции могут расходиться.
И все же стоит, пожалуй, считать традицию достоверной, пока не будет доказано противоположное, – просто потому, что иначе у нас не будет общей отправной точки. Минималисты, о которых уже шла речь в разделе 1.4. «Что такое библеистика?», предлагают противоположное: считать историчным только то, что со стопроцентной убедительностью доказано материальными свидетельствами. Но при таком подходе большая часть древней и средневековой истории окажется просто вычеркнутой из учебников, а это откроет дорогу откровенным спекуляциям и фальсификациям. Возможно, расцвет «новой хронологии» в России рубежа XX–XXI вв. связан именно с тем, что официальная и традиционная версия истории, основанная на концепции классовой борьбы, оказалась недостоверной и была низвержена, а ничего нового на горизонте не появилось. Свято место не бывает пусто – и его заняли фальсификации.
Традиционная версия, возможно, не всегда точна и полна, но она дает неплохую общую площадку, на которой может быть начат разговор. И с этой традиционной версией будут сравниваться любые другие варианты.
Третий предлагаемый принцип – осознанная субъективность. Полностью объективным может быть математическое вычисление или физический эксперимент, но не рассказ о прошлом, которое каждый неизбежно представляет себе по-своему, и во многом видение прошлого определяется нашим отношением к настоящему и проектом будущего. О том, как это работает, мы будем говорить подробнее в четвертой и пятой главах, а сейчас ограничимся лишь общим принципом: наша позиция, убеждения, выводы в значительной мере зависят от наших предпосылок. Какие выводы мы делаем из анализируемого текста, говорит о нас никак не меньше, чем о самом тексте.
3.3. Эволюция: языки и динозавры
Итак, эволюция. При буквальном прочтении первых двух глав Бытия для теории эволюции не остается никакого места: мир создан за шесть суток (правда, не очень понятно, как можно было их отсчитывать, пока не были созданы Солнце и Луна) и сразу в готовом виде. Места для эволюции живых существ просто не остается. И дальше начинаются многочисленные доводы фундаменталистов о том, что эволюцию живых существ никто никогда не наблюдал, что в зоопарке обезьяны не становятся людьми и т. д. Со стороны биологов на эти доводы было дано много убедительных ответов. Но я не биолог, я филолог и буду говорить о том, что знаю достоверно и что мы сами можем легко наблюдать, раскрыв «Слово о полку Игореве»: об эволюции языков.
В 11-й главе Бытия мы видим рассказ о том, как единое человечество строит «башню до небес», чтобы самостоятельно взобраться на небо, но Бог «смешивает» их языки, они утрачивают взаимопонимание и вынуждены бросить свой великий проект. Если следовать букве библейского повествования, картина однозначна: язык был один, он моментально распался на множество языков, взаимопонимание было утрачено раз и навсегда.
В Средние века, до рождения современной лингвистики, существовала популярная теория о том, что изначальным языком человечества был древнееврейский, язык Ветхого Завета (нередко его отождествляли с арамейским или сирийским). На нем разговаривал Адам с Богом в раю, и при смешении языков только он остался неповрежденным, а остальные языки больше или меньше отдалились от него.