Сложение сильного централизованного государства с центром в Иерусалиме трудно отнести к временам Саула, Давида и Соломона (XI–IX вв. до н. э.) и по археологическим находкам, и с точки зрения нарративного анализа библейских текстов, который дает особенно интересные и ценные сведения при скудости археологического материала.
Какую модель можно предложить для возникновения израильской и иудейской государственности – тема следующей и самой большой главы этой книги.
Глава 5Полторы монархии
5.1. Давид как царь и персонаж
Пожалуй, становление израильской государственности еще более спорный и актуальный вопрос, чем происхождение Израиля как народа. Особенно это касается личности царя Давида.
Минималисты, как нетрудно догадаться, вовсе отказывают ему в историчности и считают персонажем вроде короля Артура из английских преданий. Но, как отмечает Р. Олтер[95], такого рода повествования о вымышленных героях прошлого совершенно не похожи на историю Давида, который совершает ошибки, выглядит то слабым, то униженным и описан с предельным психологическим реализмом.
Да, историчность самой фигуры Давида подвергалась сомнениям, но в последнее время они, по сути, рассеялись. Как сформулировал это Барух Хальперн, «вот что сообщают нам о Давиде эпиграфические данные: он считался основателем династии, и в контексте любой другой страны Древнего Ближнего Востока это означало бы, что он им действительно был»[96].
И «визитной карточкой» консервативного направления в исследованиях истории Древнего Израиля было и остается представление об историчности библейских рассказов про единую монархию Давида и Соломона. Рассказы о патриархах и Исходе из Египта все же трудно подтвердить археологически или с помощью других, неизраильских, письменных источников, поэтому всерьез настаивать на их историчности довольно трудно. А вот существование единого и притом достаточно мощного царства при Сауле, Давиде и его сыне Соломоне – это уже вполне верифицируемая и фальсифицируемая гипотеза.
Вот как пишет об этом Тантлевский во введении к своей книге о царе Давиде и его эпохе:
Завершившиеся в 2013 г. раскопки в городище Хирбет-Кейафа… выявили существование хорошо укрепленного иудейского города-форпоста, вероятно возведенного в начале царствования Давида… Результаты раскопок в Хирбет-Кейафе однозначно указывают на то, что железный век IIA в Ханаане начался уже с этого времени… Планировка и организация строительных процессов в городе должна была включать сложные аспекты деятельности, связанные с мобилизацией рабочей силы, применением инженерных навыков, снабжением продовольствием и формированием соответственного бюджета (предполагающего сбор, хранение и распределение налоговых средств), наличие чиновников, складских помещений, дорог, тяглового скота, а также распространение грамотности (выделено автором. – А. Д.)[97].
В результате Тантлевский делает вывод об «империи Давида – может быть, первой в истории»[98]. Нетрудно заметить логические изъяны такой позиции. Раскопки одного-единственного городища сами по себе не могут дать ответ на вопрос, существовала ли, к примеру, налоговая система и насколько была развита сеть дорог, особенно если учесть крайнюю скудость письменных источников – по сути, в Хирбет-Кейафе найден всего один небольшой остракон со связным текстом (помимо надписей на сосудах, указывающих на их владельцев), причем по содержанию это пророческие наставления, а не хозяйственная или административная переписка[99].
И безусловно, даже если считать доказанным (а не просто вероятным), что городище было действительно иудейским форпостом и построено по приказу и усилиями центральной государственной власти, все это еще не дает повода говорить о первой в истории империи (очевидно, превосходящей даже Египет?). Но все станет на свои места, если обратить внимание вот на что: Тантлевский спорит с минималистами (к которым относит и сторонников «низкой хронологии» вроде Финкельштейна) и пассаж об империи носит скорее риторический, нежели научный характер. В этом споре одна из сторон (минималисты) нападает на традиционные представления об истории Древнего Израиля и на достоверность Библии, и задача состоит в том, чтобы защитить их честь.
Таким образом, Тантлевский сначала предлагает тезис «Давид был основателем империи» (как можно заметить, без достаточных доказательств, не говоря уж о том, что само слово «империя» можно трактовать по-разному), а затем делает весьма логичное предположение: Яхвист творил при дворе Давида на рубеже X–XI вв. до н. э. и «обосновывал легитимность построенного к тому времени Израильского государства»[100]. И это весьма логично, если считать такое государство действительно построенным, насчет чего как раз и возникают вопросы, прежде всего у археологов.
Историчность Давида как персонажа сегодня уже не принято подвергать сомнениям. Но проблема в том, что дошедшие о нем небиблейские свидетельства крайне скудны и, собственно, упоминают Давида скорее как основателя династии. Единственный абсолютно надежный источник такого рода – вышеназванная надпись из Дана, где упоминается царь «из дома Давида» (byt dwd)[101]. Тантлевский отмечает[102], что при желании можно увидеть это имя и на стеле моавского царя Меши, но только при определенной реконструкции 31-й строки, которая может быть прочитана и несколькими другими способами. Если оставить эту стелу в стороне, получится, что по крайней мере арамеи знали о Давиде как основателе царской династии, но что при этом они рассказывали о царствовании Давида, остается под вопросом.
Археология надежных подсказок не дает. Тантлевский, как уже было сказано, считает[103], что дворец Давида уже обнаружен археологами, впрочем, споры о датировке и назначении этих строений, Stepped Stone Structure и Large Stone Structure, упомянутых выше в разделе 1.4. «Что такое библеистика», продолжаются и по сей день[104].
С точки зрения Финкельштейна[105], три факта доказывают неправоту «прежнего подхода» (conventional theory), который подтверждает историчность основных библейских рассказов о мощной монархии Давида и Соломона.
Согласно археологическим данным, первые централизованные государства в данном регионе стали возникать в связи с экспансией Ассирийской империи в начале IX в. до н. э., это относится в равной мере к арамейскому царству в Дамаске, Моаву, Аммону и к Северному (Израильскому) царству. Трудно представить себе, что столетием раньше существовала могучая империя с центром на Иудейском нагорье, которое по развитию уступало Северу.
Описанная выше ранняя датировка для Мегиддо противоречит тем разрушениям в северных городах, которые надежно связываются с кампанией арамейского царя Хазаэла в середине IX в. до н. э.
В Иерусалиме так и не удалось обнаружить больших сооружений, которые относились бы к X в. до н. э., времени предполагаемого расцвета этой империи. Упомянутые выше строения (ступенчатыми рядами и из крупных камней) Финкельштейн, исходя из обнаруженной там керамики, датирует не ранее чем IX в. до н. э. Он не согласен с аргументом, что постройки времен Давида могли быть уничтожены позднее, поскольку до нас дошли из того региона постройки как поздней бронзы, так и позднего монархического периода. В результате у археологов нет никаких оснований предполагать, что во времена Давида Иерусалим был крупным государственным центром.
А что, в конце концов, говорит об этом сам библейский текст, если прочитать его внимательно? О Давиде повествуют Первая и Вторая книги Царств, он их несомненный главный герой, а Третья книга повествует о переходе власти к Соломону и о его правлении.
Но нельзя сказать, будто предания о них не содержат противоречий и не подвергались редактированию. Например, в конце 16-й главы Первой книги Царств Давид поступает на службу к царю Саулу и становится его оруженосцем. Бог уже его избрал и Самуил помазал в цари над Израилем, но об этом еще никто не знает. Однако всем прекрасно известно, что этот юноша – ближайший слуга царя. И вдруг в 17-й главе Давид оказывается простым деревенским пастушком, которого отец отправил отнести старшим братьям и их войсковым командирам съестные припасы[106]. Стих 15 пытается разрешить это противоречие: «Давид вернулся от Саула, чтобы пасти отары своего отца в Вифлееме» – такой поворот в его судьбе совершенно не мотивирован и выглядит явной «заплатой» на слишком заметном шве между двумя частями повествования. Но проблема не снимается: когда Давид вызывается вступить в единоборство с Голиафом, его не узнают ни царь, ни царский двор. Словом, в 16-й главе он – царский слуга, а в 17-й главе – деревенский паренек, это явно две разные традиции, сведенные воедино.
Приведем и пример редактуры. В завещании Давида его сыну и преемнику Соломону, как отмечает тот же Олтер[107], Давид вдруг начинает говорить языком Второзакония, как никто и никогда не говорил в этом повествовании до сих пор: «Я отправляюсь в путь всей земли – ты же крепись и будь мужчиной. Храни служение Господу, Богу твоему: ступай по Его путям, храни, что Он установил и заповедал, что судил и о чем поведал, как написано в книге Закона Моисеева, чтобы преуспеть тебе во всем, что станешь делать, к чему бы ты ни устремился!» (3 Цар. 2:2–3). И как только завершаются эти возвышенные наставления, следуют более конкретные указания: расправиться с полководцем Йоавом, который причинил много зла, и с Семеем, который хулил Давида, а тот поклялся ради радостного дня не казнить его. Между двумя этими советами он завещает проявить милость к сыновьям Верзеллия, который помог ему в трудную минуту.