Генотеизм. Есть некоторое количество богов, но по-настоящему достоин почитания только Яхве, поскольку все остальные так или иначе Ему подчинены или тождественны. Почитать его можно во множестве мест. Следы этого этапа находим в некоторых псалмах, где Господь Яхве оказывается своего рода первенствующим в божественном совете. Например, 81/82 псалом: «Поднялся Бог (אֵל) на совете богов (אֱלֹהִים), чтобы творить над богами (אֱלֹהִים) суд: “Доколе будете превратно судить и нечестивцам потворствовать? ‹…› Я сказал: вы – боги (אֱלֹהִים), все вы – сыны Всевышнего (עֶלְיוֹן). И все же вы умрете как люди, как любой из правителей, падете”». В этом тексте иногда видят отголоски некоего древнего политеизма: Эльон (עֶלְיוֹן) порождает некоторое количество божеств (אֱלֹהִים), над которыми властвует Эль (אֵל), позднее отождествленный с Яхве. Так это или не так, утверждать довольно трудно, речь идет о чисто умозрительных реконструкциях и спекуляциях, но, несомненно, для последовательного монотеизма этот псалом (да и не только этот) довольно проблематичен, что заставляло позднейших экзегетов переводить слово «боги» (אֱלֹהִים) как «судьи» или «правители» без особых на то оснований.
Полицентричный монотеизм. Бог Един, это Яхве, но почитается он во множестве мест. Собственно, на этой стадии и начинается история, описанная в книгах Царств. Вот как описывает ситуацию в интересующий нас период Вейнберг (он обозначает библейские книги латинскими названиями, так что II Chr. у него соответствует 2 Пар., а I Reg. и II Reg. – 3 Цар. и 4 Цар.):
Вся совокупность археологических данных – находки в Араде и Бейт-Шеане, Хацоре, Лахише и других местах, эпиграфические материалы… показывают существование и функционирование в Палестине конца II – середины I тысячелетия до н. э. многочисленных йахвистских храмов, святилищ и алтарей, реальное существование принципа «один бог – много храмов»…
Йахвист – Элохист не только упоминает многочисленные йахвистские алтари и святилища, но связывает их создание с деятельностью столь чтимых патриархов, видит в этом богоугодное человеческое деяние. Такое же отношение пронизывает начальную часть – до построения Иерусалимского храма – сочинения Девтерономиста. Он без тени осуждения и с полным одобрением рассказывает о святилищах в Шило и Мицпе, Гивеоне, Гилгале и других местах; то же можно видеть и у Хрониста, у которого место поклонения («высота») в Гивеоне не вызывает ни малейшего возражения (II Chr. 1, 1–5). Следовательно, ветхозаветные историописцы воспроизводят реально существовавшую систему «один бог – много храмов», хотя они сами, особенно Девтерономист и Хронист, были убежденными сторонниками прямо противоположного принципа «один бог – один храм», особенно для времени существования Иерусалимского храма Йахве. Поэтому Девтерономист хотя продолжает упоминать и рассказывать о святилищах в Бейт-Эле, Дане, Шехеме и других местах (I Reg. 12, 27 и сл.; 13, 1 и сл., и др.), но со все более возрастающим осуждением, которое отчетливо проявляется в оценочной формуле: «Только высоты не исчезли…» (II Reg. 14, 4, и др.). Хронист же исключает из своего повествования все упоминания о реально существовавших в допленном Иудейском государстве местных храмов и святилищ, чтобы показать и подчеркнуть незыблемость и постоянство столь важного для послепленной гражданско-храмовой общины, для историописца и его аудитории принципа «один бог – один храм»…
В ветхозаветном историописании нередки признания, что основное функциональное назначение храма в том, чтобы быть местом обитания бога, его идола… Однако в девтерономическом сочинении отчетливо проявляется отрицательное отношение историописца к такой интерпретации функционального назначения храма, для Хрониста же она столь неприемлема, что он ее вообще не упоминает[118].
Централизованный монотеизм. Бог Един и почитать Его можно, согласно выраженной в Законе Его воле, только строго определенным способом и исключительно в избранном Им месте. Именно это утверждается в Пятикнижии, но, судя по всему сказанному выше (см. цитату Вейнберга), в раннемонархический период реальность была довольно далека от этого идеала, и даже трудно предполагать, что сам идеал был широко известен. Особенно впечатляет тот факт, что величайший пророк Самуил, который в Первой книге Царств представлен как образец благочестия, приносит жертву в произвольном месте и это не вызывает никаких возражений ни у героев повествования, ни у самого автора (1 Цар. 9).
Можно также заметить, что Герд Тайсен называет это «монотеистической динамикой» и перечисляет три основных аспекта, которые стали действовать еще в период вавилонского плена.
Преодоление когнитивного диссонанса: Господь должен спасти свой народ, но исторические события для этого народа выглядят катастрофично. Следовательно, нужно переосмыслить само понимание спасения и роль Господа в истории: она заключается не в политическом и военном триумфе.
Переход от монолатрии (почитание одного из богов) к подлинному монотеизму (вера в исключительное существование Единого Бога), которому и приписывается любое сверхъестественное вмешательство в жизнь людей.
Конкуренция с языческими культами, которые в таком случае нужно счесть ничтожными, а их божества – несуществующими[119].
По-видимому, основное идеологическое содержание этих книг как раз и есть утверждение централизованного монотеизма в борьбе прежде всего с остатками языческого политеизма, а затем и с остатками более ранних и менее централизованных разновидностей яхвизма, допустимых для Самуила, но не для царей эпохи непосредственно перед Вавилонским пленом. Следовательно, в них события отражены с точки зрения монотеизма, сначала полицентричного, а потом и централизованного, но при этом постоянно встречаются реликты более ранних стадий яхвизма.
5.4. Автор и текст в книгах Царств
Предполагаемый автор книг Царств с середины XX в. носит условное имя Девтерономист (мы с ним уже встречались в разделе 5.1. «Давид как царь и персонаж»), изобретенное М. Нотом. Он обратил внимание, что книги Иисуса Навина, Судей и книги Царств близки и по литературным особенностям, и по идеологии к Второзаконию, следовательно, логично предположить общее авторство. Дискуссия по авторству этих книг была долгой и продуктивной, ее обзор не входит в наши задачи, но можно сказать, что сегодня основная гипотеза примерно такова. Речь явно не идет об индивидуальном творчестве единственного человека, по-видимому, было по меньшей мере два автора, принадлежащих к одной традиции (их условно называют первым и вторым Девтерономистами), плюс некоторая редакторская обработка. Этих авторов обычно относят ко временам правления Хизкии (рубеж VIII–VII вв. до н. э.) и Йошии (вторая половина VII в. до н. э.) – царей, о которых они говорят подробно и очень доброжелательно. Последующие события добавлены к уже практически готовому историческому труду неизвестными продолжателями.
Но такая датировка исходит из предположения, что авторами могли быть только лояльные царскому двору люди. Вместе с тем практически все согласны, что авторы были гораздо ближе к Храму, чем к царскому дворцу, – по сути дела, Храм и есть главный герой их повествования. Тогда можно выдвинуть ровно противоположную гипотезу: об идеальных царях рассказывали в эпоху, когда правил какой-нибудь нечестивый царь (например, Менаше). В конце концов, если мы видим восторженное повествование о правлении Николая II в России, почти наверняка оно было написано спустя десятилетия после его смерти и его светлый образ противопоставляется тем, кто пришел к власти после него.
Отметим также, что образ царя Давида – основателя династии и явно положительного героя – далек от идеализации. Мы видим и его слабости, и страстные неконтролируемые порывы, и провалы его политики. Девтерономисты, кем бы они ни были и сколько бы их ни было, явно не считали себя придворными пропагандистами. Автор, как пишет Элисон Джозеф, «преображает личность Давида, хорошо известную по Самуилу (или его источникам), в фигуру, критически важную для него, чтобы написать историю, основанную на богословии и сосредоточенную на культе»[120].
На русском языке обзор этой дискуссии можно увидеть в книге Ричарда Фридмана, причем он считает вторым Девтерономистом пророка Иеремию[121]. Это смелое предположение имеет под собой определенные основания, но все же остается скорее догадкой, чем даже гипотезой. Однако, если не переходить на личности, что мы можем сказать хотя бы о некоторых из авторов? Что их идеология (а она достаточно ясно видна в тексте) говорит о них самих?
Один из главных исследователей ветхозаветных нарративов Р. Олтер пишет об авторе Давидова цикла (Первая, Вторая и самое начало Третьей книги Царств):
Никто не знает точно, когда была написана основная часть изначального нарратива, хотя есть все основания поместить время написания, как и принято среди ученых, в эпоху, достаточно близкую к временам самого Давида, в первую половину X в. до н. э. (Герхард фон Рад предположил, что местом написания этой истории был двор Соломона)[122]. ‹…› Я полагаю, что автор истории Давида видел себя историком. И даже если он часто бывал при иерусалимском дворе (разумное, но вовсе не обязательное предположение), он отнюдь не был придворным летописцем или хроникером иудейских царей и, как я постарался доказать, далеко не был апологетом Давидовой династии[123].
То и другое замечания вполне разумны, но на чем именно они основаны? В случае с автором повествований о Давиде понять логику Олтера довольно просто: автор упоминает множество деталей, он явно хорошо знаком с преданиями о Давиде. Вместе с тем он не стесняется показывать слабые стороны и сомнительные или неприглядные поступки Давида. Он избегает мифологизации: если в тексте и присутствуют чудеса, то нет