Расставим наши оценки.
5.6. Нарративный анализ
Теперь мы переходим к анализу, который позволит нам предположить, какие конкретно эпизоды отражают исторические реалии и с какой степенью достоверности. Разумеется, для этого прежде всего следует материал классифицировать.
В анализируемом материале нетрудно выделить несколько пластов. Сразу можно отметить поэтические вставки, от которых мы и не ждем особенной исторической аккуратности, хотя и заведомо отказывать им в какой бы то ни было историчности тоже неразумно. Мы просто не можем отделить героический эпос от исторического повествования, опираясь исключительно на поэзию.
Далее, можно выделить краткие справки о правлении различных царей (индексы А3–4 и Б3–4), которые не содержат деталей и даны сухим языком, с повторением стандартных формул речи. Они, насколько мы можем судить, были добавлены окончательным редактором книги для полноты картины, чтобы не пропустить ни одного существующего правителя из списка, который был ему известен.
То и другое явно вторично, и мы можем смело отложить эти две группы отрывков в сторону. Но даже если исключить этот материал, у нас получится несколько достаточно разнородных групп материала.
Первая группа – повествования о Самуиле, Сауле и Давиде (1 Цар. 1:1–2 Цар. 21:14). Основным эпизодам присвоены индексы А2–3 и Б1–2, причем чаще всего именно А2 и Б1. Психологическая достоверность этих повествований крайне высока, но в них нет практически уникальных деталей, которые могли запомнить очевидцы.
Вот, к примеру, как Давид получает известие о победе своего войска в битве, в которой погиб его сын Авшалом:
Давид сидел тогда внутри городских ворот, а на их крышу поднялся дозорный. И вот он взглянул и увидел, как бежит человек, совсем один. Дозорный обратился к царю и поведал о том. Царь сказал: «Если он один, то несет добрую весть!» Тогда дозорный увидел, как бежит еще один человек, и он сказал привратнику: «Вот бежит еще один человек, совсем один». Царь отозвался: «И это добрый вестник». Дозорный сказал: «В первом я по походке узнаю Ахимааца, сына Цадока». Царь сказал: «Он хороший человек и принесет добрую весть». Ахимаац закричал, обращаясь к царю: «Мир!», пал перед царем ниц на землю и добавил: «Благословен Господь, Бог твой, Он выдал людей, которые подняли руку на господина моего царя!» А царь спросил: «Благополучен ли мальчик мой, Авшалом?» Ахимаац ответил: «Когда Йоав посылал царского слугу и меня, твоего слугу, было немалое смущение, но я не знаю, отчего». Царь велел ему отойти и встать в стороне, он отошел и встал. Вот подбежал и кушит, и он сказал: «Добрая весть для господина моего царя – сегодня Господь оправдал тебя перед всеми, кто восстал на тебя!» Царь спросил у кушита: «Благополучен ли мальчик мой, Авшалом?» Кушит ответил: «Да будет то же, что и с отроком, со всеми врагами господина моего царя и со всеми, кто злоумышляют против тебя!» Царь в смятении поднялся в верхнее помещение ворот и зарыдал. И пока он шел, повторял: «Сын мой, Авшалом! Сын мой, сын мой Авшалом! О если бы это я умер вместо тебя, Авшалом, сын мой, сын мой!» (2 Цар. 18:24–33).
Мы видим, как напряженно выстроено это повествование, мы прекрасно замечаем все оттенки чувств персонажей и хорошо понимаем логику их действий и высказываний. Но мы не видим здесь реальной сцены. Давид сидит внутри ворот какого-то города (выше (2 Цар. 17:24) был упомянут Маханаим, и это, скорее всего, именно он), как и должно сидеть царю в ожидании своего войска. Дозорный смотрит сверху, как и должно ему смотреть, а затем царь поднимается в некое верхнее помещение – ну было же там что-то наверху…
То есть мы видим типичного царя, типичного дозорного и типичные ворота и совершенно никакой конкретики. По сути, перед нами героический эпос – автора занимают характеры персонажей, мотивы и последствия их поступков, но обстановка, в которой они действуют, типичная и неконкретная. Видимо, автор пользуется дошедшими до него преданиями, которые излагают сюжетную канву, а не технические детали, он избегает их упоминать, но при этом он крайне увлечен самим повествованием. Можно предположить, что он пересказывает дошедшие до него предания, придавая им изящную литературную форму.
У цикла рассказов о Самуиле, Сауле и Давиде есть и еще одна особенность, которую не встретишь в других частях наших книг, – это обилие сюжетных повторов. Часть из них можно, казалось бы, объяснить тем, что действительно два раза происходили очень похожие события. Так, в Первой книге Царств (18:10–11 и 19:9–10) рассказан как будто один и тот же эпизод: Саул внезапно пытается убить Давида копьем, но промахивается. Далее, в 24-й и 26-й главах Первой книги Царств Давид получает возможность незаметно убить Саула, но демонстративно отказывается от нее и затем рассказывает об этом Саулу, а Саул кается в том, что несправедливо преследовал Давида.
Да, в жизни нередко повторяются похожие ситуации, но такие эпизоды, как попытка убийства или, наоборот, отказ от возможно убийства, как правило, резко меняют характер человеческих отношений. Но в нашем повествовании не происходит ничего подобного. В 18-й главе Саул удаляет от себя Давида после попытки убийства, а в 19-й они снова оказываются рядом, и это никак не объяснено. Точно так же в 24-й главе Саул после отказа Давида его убить признает правоту Давида и прекращает его преследовать, но в 26-й все повторяется заново.
Есть и такие повторы и противоречия, которые трудно объяснить логически. Мы уже говорили выше о том, как Давид накануне боя с Голиафом стал оруженосцем Саула, но в момент самого боя он описан как никому не известный деревенский пастушок. Другой пример этого рода – дважды описанная смерть Самуила (1 Цар. 25:1 и 28:3). Здесь можно предложить только одно разумное объяснение: составитель текста пользовался разными преданиями, сюжетно близкими, но не тождественными, и окончательное повествование включает эпизоды как из одного, так и из другого источника (а возможно, из третьего и четвертого, но их существование мы не можем ни доказать, ни опровергнуть).
Далее, начиная со Второй книги Царств (2 Цар. 21:15), повествование о Давиде еще далеко не закончено, но рассказ внезапно утрачивает какую бы то ни было цельность и связность. Составитель повествования словно бы подбирает материал по принципу «а вот был еще такой случай», причем там, где речь заходит о подвигах богатырей (1 Цар. 23:8–39), он очень слабо представляет себе характеристику каждого из них и ограничивается общими словами. Особенно поражает фраза: «Элханан, сын Яаре-Оргима из Вифлеема, сразил Голиафа из Гата, древко копья у которого было как вал ткацкого станка» (2 Цар. 21:19). То есть с более известной версией рассказа о победе над Голиафом совпадают все детали, кроме имени главного героя – в 17-й главе это был Давид. Разумеется, можно предположить, что в городе Гате было два могучих воина по имени Голиаф и они были убиты разными израильтянами, но куда логичнее будет выглядеть объяснение, что повествователь здесь по каким-то своим причинам приводит вкратце альтернативную версию предания. И тот факт, что он не считает нужным ее объяснить (скажем, добавить к имени Голиафа слово «другой»), подсказывает нам, что он имеет дело с достаточно древним для себя материалом, в котором не очень хорошо разбирается.
Все резко меняется в начале Третьей книги Царств, где подробно рассказано о передаче власти от Давида Соломону. Давид здесь уже не столько действующее лицо, сколько объект забот и манипуляций со стороны своего окружения. Становится видно, что вполне реалистичная история борьбы за власть здесь сочетается с богословскими проповедями и наставлениями. Героического здесь крайне мало, зато подробностей становится все больше.
Завещание Давида Соломону (3 Цар. 2:2–9), о котором мы уже говорили, еще один пример: проповедь, составленная из общих мест, сменяется здесь практическим наставлением о том, как следует расправиться с неугодными (что Соломон не преминул сделать, едва получил власть в свои руки).
Итак, можно сделать разумный вывод о том, что цикл преданий о Самуиле, Сауле и Давиде был записан и вошел в состав этой книги как богословски значимый материал, при этом он сохранил свой драматизм и свою глубину. В этом цикле крайне мало внимания уделяется строительству израильской монархии, а там, где этот вопрос обсуждается подробно (8 гл. Первой книги Царств), само обсуждение выглядит скорее анахронизмом: Самуил предупреждает народ о тяготах монархического образа правления, но полностью эти предостережения будут реализованы спустя много времени после правления Саула.
Сравним: «Вот как станет править вами царь: возьмет ваших сыновей, посадит на свои колесницы, назначит в свою конницу, и перед колесницами его они побегут… будут ваши сыновья засевать ему поля и убирать его урожай, изготавливать воинское оружие и колесничную упряжь. А дочерей ваших он отправит готовить снадобья, варить пищу и печь хлеб» (1 Цар. 8:11–13). И тут же рассказано о том, насколько этому образу соответствовал царь Саул (речь идет о нападении Нахаша на город Явеш в Галааде): «Гонцы пришли и в город Саула, Гиву и рассказали народу об этом. Тогда весь народ громко зарыдал. Саул тогда как раз возвращался с поля, позади своих быков. Саул спросил: “Отчего это рыдает народ?” – и ему пересказали вести из Явеша» (1 Цар. 11:4–5). Как нетрудно заметить, он, уже став царем, самостоятельно обрабатывает свое поле и даже о значимых новостях узнает последним.
Иными словами, израильская монархия – явно не основной предмет интереса этих повествований, она рисуется крайне скупыми красками, а Саул и Давид выглядят не столько полновластными правителями, сколько эпическими героями, которые вступают в сложные отношения друг с другом и с окружающими. Итак, этой группе эпизодов можно дать условное название героический эпос (сокращенно ГЭ). Стоит отметить, что именно с ним особенно хорошо сочетаются поэтические эпизоды, которые дают простор воображению, но не сковывают поэта мелочным