И однажды, улучив момент, чтобы их разговор никто не услышал, Феофано спросила грека:
— Ну а что, Панкратос, взялся бы ты отвезти меня в столицу?
Тот сначала опешил, а лотом сказал, нагло улыбаясь:
— Извиняйте, ваше величество, мне пока ещё нравится голову на плечах носить.
— Я примерно тебе заплачу.
— Деньги мёртвому вряд ли пригодятся.
— Двести золотников. Ты на них купишь целый флот.
— Да, солидная сумма... — Он подёргал бороду. — Всё равно жизнь дороже.
— Ну, подумай, голубчик, я с ответом не тороплю.
Как прекрасна была Феофано в этот момент! Чёрные курчавые волосы выбивались из-под капюшона, падали на лоб, обрамляли шею; чёрные глаза горели, как угли; влажные пурпурные губы открывали краешки жемчужных зубов — ровных и блестящих. Старая накидка скрадывала фигуру, но во время ходьбы та или иная выпуклость проступала явно. Не случайно хитроумный Панкратос при втором разговоре предложил ей иную цену.
— Ну, подумал, милейший? — обратилась императрица.
— Да, конечно, ваше величество. Я пойду на риск. Но не ради предложенных вами денег. Даже двести золотников — сумма жалкая за такое дело.
Феофано сдвинула брови — получился стриж, разметавший чёрные крылья в полёте.
— Что ж ты хочешь тогда, несчастный?
Грек глумливо захрюкал и сказал с абсолютной определённостью:
— Вас.
Женщина вскипела:
— Ах ты негодяй! Мерзость! Как ты смеешь?
Перекупщик рыбы произнёс без какой бы то ни было неловкости:
— Что ж вы сердитесь, ваше величество? Словно мы не знаем, что отец ваш — простой кабатчик. Стало быть, и вы почти такая, как я.
— Я — жена покойного императора, мать его детей!
— Да, в изгнании... Дело ваше. Я назначил цену. Не подходит — прощайте.
Феофано ушла, полная презрения. Честь и гордость её начали борьбу с непреодолимым желанием вырваться отсюда. И желание победило. В третий раз явившись к Панкратосу, женщина сказала:
— Хорошо, я согласна, гадина.
— Этак лучше, ваше величество. Вам-то всё равно: больше, меньше одним мужчиной — разница какая? Ну а мне — единственный шанс переспать с царственной особой, память до конца; даже если потом убьют, буду знать, что не зря старался.
— Замолчи, кретин. Где гарантии, что меня не обманешь?
Грек перекрестился:
— Вот вам крест, что не обману. Как наметим день, вы ко мне придёте, плоть мою потешите, и тотчас же в море выйдем.
— Назначай, когда?
— Я на две недели должен уйти на соседний остров: дочка брата, а моя племянница, замуж собралась. Свадьбу справим, я вернусь обратно, и в начале сентября можно трогаться.
— Что ж, договорились. Буду ждать.
Дочерям Феофано ничего не сказала. При успехе операции вызволить их отсюда было бы достаточно просто, ну а если провал — пусть не выглядят соучастницами побега; мать на карту ставила жизнь, свободу, будущее; рисковать наследницами не имела права.
В первых числах сентября грек вернулся на остров. Повидавшись с ним, бывшая любовница Иоанна утвердила дату и время: пятого, в четыре утра, у заброшенной пристани, где никто не встретится. На довольно нервной ноте они расстались.
Феофано, тайно от дочерей, зашила в пояс нижней юбки несколько бриллиантов, чтобы не ехать в Константинополь с пустыми руками. Но другие вещи взять с собой она побоялась.
Проведя бессонную ночь, на рассвете женщина выскользнула во двор. Эмка, при её появлении, вылезла из будки, замахала приветственно хвостом.
— Тихо, собачка, тихо, — прошептала императрица. — Главное, не лай. На тебе кусочек лепёшки. Скушай... — И, пока собака жевала, приоткрыла ворота, оказалась снаружи и, перекрестившись, торопливо пошла по крутой тропинке. Солнце медленно разгоралось. Розовый диск его выползал из-за серо-синего горизонта; море было ровное и спокойное, чайки ковыляли по крупной гальке — толстые и глупые; утренняя свежесть холодила шею. Перекупщик рыбы ждал её на пристани. Чёрные от времени доски выглядели непрочно. Брёвна, вылезавшие из воды, были покрыты зелёным мхом. У причала стояла барка Панкратоса.
Полчаса спустя Феофано, одёрнув платье, усмехнувшись, проговорила:
— Что ж, Панкратос, я должна констатировать: с первой поставленной задачей ты успешно справился. Будем надеяться, и вторую ты решишь не менее эффективно.
— К вашим услугам, всегда готов...
Вскоре они уже плыли в открытом море, направляясь на северо-запад, прямо ко входу в пролив Босфор.
А Цимисхия в эти дни занимали совершенно иные проблемы. Дело в том, что племянник убитого Никифора, сын Льва Фоки — Варда Фока — с помощью своих двоюродных братьев убежал из Амадии, где располагалось его имение и куда его сослал Иоанн, поднял восстание в Кесарии, быстро навербовал массу оборванцев, жадных до убийств и доступных денег, прочих недовольных, плюс опальных родственников Никифора, сколотил армию, снял коричневую обувь архонта и надел пурпурные сапоги — объявив себя василевсом и наследником Никифора. Войско мятежников двигалось к столице. Выход был один: отвести полки с северного, русского фронта и направить их против бунтовщиков.
— Варда Склер справится с Вардой Фокой без особого напряжения, — убеждал Цимисхия евнух Василий. — Это для него будет не поход, а прогулка.
— Жалко, жалко, — чуть ли не рыдал Иоанн, — жалко потерять инициативу на севере. С ходу взяли Пловдив, обложили Преславу. Святослав явно растерялся. И в момент успеха перебрасывать Склера?.. Глупо, расточительно...
— Русский фронт может подождать. Пётр Фока справится один.
— Не скажи. Он уже отступал от Аркадиополя. И не забывай: Пётр — сын Льва Фоки, хоть и сводный, но брат Варды Фоки. Вдруг переметнётся в стан своих родных?
— Думаю, что вряд ли. Пётр всегда завидовал братьям. Чувствовал себя ущемлённым. И провозглашение Варды василевсом — для Петра острый нож. Не захочет быть под его началом.
— Да, по логике это правильно. Но нельзя не просчитывать варианты.
— Вариант один: подавить восстание, а потом уже навёрстывать упущенное на севере. Святослав не пойдёт в наступление осенью. Будет ждать весны. Мы за это время сможем обернуться.
— Что ж, уговорил. Подготовь указ об отводе с русского фронта десяти тысяч воинов во главе со Склером. Пусть прибудет в Константинополь не позднее пятого сентября...
Пятого числа около полудня с севера в столицу въехал Варда Склер; с юга же причалила барка Панкратоса.
— Ну; прощай, — сказала императрица, завернувшись в накидку. — Бог тебе в помощь.
— Пусть и вам сопутствует счастье, ваше величество...
— Т-с-с, молчи. Уезжай скорее.
— Да, задерживаться не стану! — Перекупщик рыбы сел к рулю и поспешно направил барку снова к выходу из Босфора, к Принцевым островам.
Феофано по скалистому берегу начала подниматься к проезжей дороге: надо было отловить кого-нибудь из крестьян, направляющихся с поклажей в город, и за деньги уговориться выдать себя тоже за крестьянку, дабы обмануть стражу у ворот. Чтобы стать окончательно неузнанной, мать Анастасии зачерпнула придорожную пыль и измазала ею лицо: стала грязная, неопрятная, постаревшая лет на двадцать.
Вскоре ей попался возчик муки — юноша лет семнадцати, тощий и весёлый, в круглой соломенной шляпе и сандалиях на деревянной подошве. Он спросил:
— Как заплатишь, старая?
Женщину покоробило это слово, и она подумала: «То ли я действительно хорошо испачкалась, то ли в самом деле превратилась в старуху?» — вынула из пояса юбки маленький бриллиант, показала возчику:
— Видишь камушек? Он потянет на десять золотников.
— Врёшь, небось, подсовываешь стекляшку?
«Идиот! Как ты смеешь, раб!» — чуть не крикнула императрица в негодовании, но сумела сдержаться и ответила вежливо:
— Если сомневаешься, можем вместе зайти в ювелирную лавку, там тебе оценят.
— Хорошо, садись.
Две минуты ехали молча, а потом он заговорил:
— Ну, допустим, что камень настоящий. Как он у тебя, у нищенки, оказался? Может, ты кого-нибудь зарезала по дороге? Ценности взяла? И теперь меня тоже впутываешь в грязную историю?
— Не волнуйся, пожалуйста, — успокоила его Феофано, прислонившись спиной к одному из мешков. — Я тебе скажу... Я не нищенка, а, наоборот, знатная матрона, брошенная мужем в монастырь насильно. Он влюбился в другую. Захотел от меня избавиться... Я ушла из монастыря и бреду уже две недели. Возвращаюсь в Константинополь, чтобы с ним рассчитаться.
Около ворот выстроилась очередь. Прибывающих в город тщательно осматривали, брали пошлину за вход.
— Кто такие? — задал вопрос охранник, глядя сурово на Феофано.
— Мы крестьяне из предместья Амасии, — бодро назвался юноша. — Едем в дом к своему господину — Никанору Эпирскому — и везём для него муку.
— Сколько всего мешков?
— Одиннадцать.
— Развяжи-ка вот этот.
— Слушаюсь, господин. Помоги мне, Базинда, — обратился он к Феофано жестами, а потом пояснил охраннику: — Женщина глухонемая. У неё дочь в Константинополе, в доме у Никанора прислужницей. Едет её проведать.
— Ясно мне всё с тобой. За себя, за товар и немую должен заплатить полдинария.
— Дорого, господин! — возразил ему возчик. — Мы всегда отдавали на четверть меньше.
— Поперечь мне ещё! — рассердился тот. — Живо разверну — да ещё и всыплю!
— Вот порядки, — закряхтел молодой человек, доставая монету. — Скоро золотник будут брать за вход.
Наконец телега проехала, и колёса её застучали по булыжникам мостовой.
— Ну, Базинда, прощай, — улыбнулся юноша. — Или как тебя?
— Это не имеет значения, — женщина взмахнула рукой. — На, держи бриллиант. Да хранит тебя Бог, добрый мальчик. Я твою услугу никогда не забуду.
— Пустяки. Я желаю вам проучить супруга как следует.
— Да уж, постараюсь...
...Между тем Цимисхий принимал Варду Склера. Чернобровый атлет выглядел гигантом по сравнению с невысоким сидящим василевсом.