я сумел-таки объединить свой годовой отпуск с накопленными выходными днями, так что в сумме получилось 2 месяца. Со своими тремя попутчиками я познакомился за несколько недель до отплытия на яхте. Я со всеми нашел общий язык, а приятнее всего было общаться со шкипером Гаральдом, вышедшим на пенсию водителем такси. Помимо него еще был один специалист по информатике и один инженер. В феврале мы отплыли от маленького островка Сент-Люсия в Карибском море и добрались лишь до Антигуа. Там двигатель сломался. Двигатель? Нет, вызванный на помощь хирург в промасленном комбинезоне диагностировал проблему с насосом. К сожалению, топливный насос высокого давления было уже не спасти. Требовалась трансплантация. Так мы начали ждать новый насос.
Мы каждый день сбегались к трекингу UPS, чтобы проследить за продвижением насоса, который шел к нам из Европы. Настроение в команде царило напряженное, поскольку все, кроме шкипера, взяли отпуск для этого путешествия под парусом, и нехватка времени жутко давила. На третий день я приступил к курсу погружения под воду. Подводный мир привел меня в такой восторг, что процесс ожидания больше не доставлял никаких проблем, однако инженер и информатик не разделяли моего отличного настроения. Последний неделю спустя объявил, что больше не в состоянии это выносить и хочет домой. Мы пытались его переубедить, но заметили, что в этом нет смысла. Лишь теперь он признался нам, что страдает паническими атаками. Он думал, что пребывание на лодке его исцелит. Он ошибся, чувствует себя дерьмово. Мы остались втроем, что инженеру совсем не нравилось. Он безумно злился на «подлого, лживого» информатика, который ввел нас в заблуждение, поступил безответственно и, кроме того, был виноват в том, что наши мечты ушли под воду. Я не мог объяснить инженеру, что панические атаки – это болезнь. Он не сомневался в своей правоте. Разве можно раздувать такое до болезни? Или ему просто нужен был повод, чтобы тоже отказаться? На следующее утро он сообщил мне и шкиперу, что считает путешествие втроем слишком опасным мероприятием и потому складывает паруса. И если мы хотим, то можем выйти в море вдвоем.
К этому моменту наше судно было уже полностью загружено провиантом. Яблоки и картофель подгнивали и морщились. Банановое дерево, которое мы подвесили к мачте, сбрасывало свои перезревшие фрукты. И что дальше? Я хотел совершить это путешествие любой ценой. Шкипер считал, что проделать этот путь вдвоем вполне возможно, к тому же я был опытным яхтсменом, но абсолютной уверенности у него не было, и поэтому мы вывесили в порту объявление: Free Sail to Europe (Под парусом в Европу. Все включено).
В Антигуа, где становились на якорь супер-яхты супербогатых людей, мы, скорее, относились к разделу социального жилья, вернее, социальных лодок. Однако были здесь и молодые люди, которые работали на яхтах экипажем, и много-много странников-туристов. Одним из них оказался Соломон из Израиля, ему было слегка за 30. Наконец к нам примкнул еще и Джон из Нью-Йорка, который каким-то образом оказался на пляжах Карибского моря без денег и каких-либо перспектив. У нас ему, по крайней мере, в ближайшие несколько недель не нужно будет беспокоиться о провианте. У него был небольшой опыт хождения под парусом. Соломон еще ни разу в жизни не бывал на судне, в чем он искренне признался. «Только однажды с отцом на катамаране».
Как только топливный насос был установлен, мы тронулись в путь, вернее, нам хотелось это сделать. Но наша якорная цепь оказалась заблокирована цепями супер-яхт, и прошло полдня, прежде чем их ныряльщики спустили нас с поводка. Постепенно я начал задаваться вопросом, для чего нам было суждено застрять в этом порту. Стоило ли искать в этом высший смысл? Если тебя несколько раз что-то задерживает, волей-неволей начинаешь об этом задумываться. Да и само предприятие было небезопасным. Море ошибок не прощает, так все говорят, кто с ним знаком, а уж пересечение Атлантики, более 2000 морских миль на 15-метровой лодке против преобладающего направления ветра, и вовсе нельзя считать простым. Атлантический океан – это дикое и бескрайнее природное пространство. Человек долгое время находится в зоне, куда до него не доберутся никакие спасательные средства цивилизации, и это истинное приключение, опаснее, чем мои путешествия с Джимми вокруг земного шара. Но для меня это приключение началось вовсе не так, как я себе представлял. Едва мы вышли в открытое море, как у меня обнаружилась морская болезнь. Я с сине-зеленым лицом висел на канатах, чувствовал себя отвратительно и ничем не мог помочь свой команде. Вдобавок ко всему я вспомнил, как нетерпимо и нечутко реагировал, когда дети или жена бледнели во время плавания под парусом в Средиземном море во время отпуска. Спустя три дня мне, наконец, полегчало и море успокоилось. Зато у Джона дела были плохи. Если он и передвигался по лодке, то только с алюминиевым тазиком в руках. В какой-то момент я заметил, что он подливает себе в чашку ликер «Кампари». В восемь утра.
– Что это ты там пьешь? – спросил я.
– Чай с шиповником, – ответил он.
– А пахнет не как чай.
– Да, ладно. Красное вино.
Через пару часов он уже едва держался на ногах, с рычанием метался по палубе, едва не свалился за борт, бешено размахивал руками и проклинал нас на чем свет стоит.
– Он нажрался до чертиков, – диагностировал Гаральд.
Он проверил алкогольный склад и установил, что меньше чем за неделю Джон уничтожил две трети наших запасов. На борту был алкоголик. И что дальше? Гаральд и Соломон смотрели на меня. Они понимали, что это случай для врача. И я побеседовал с Джоном как с пациентом. Он не стал отнекиваться и сразу признал, что у него зависимость.
– Что-нибудь еще? – спросил я, готовясь услышать самое плохое.
– Нет, только выпивка.
Я разговаривал с ним некоторое время, и в какой-то момент нашей беседы заметил, что вовсе не разыгрываю сочувствие для того, чтобы его смягчить. Я всем сердцем проникся к Джону и пытался найти решение, которое подошло бы нам всем. В Джоне не было ни капли агрессии, скорее, он был сокрушен и подавлен, вероятно, из-за того, что я очень сильно хлопотал о нем и очень хотел ему помочь. Мой план он принял молниеносно. Ему разрешалось принимать алкоголь и впредь, но только вместе со всеми, то есть во время еды. Чтобы у него не возникало соблазна, я решил запрятать все оставшиеся запасы алкоголя под свою койку.
– Ты – моряк, Джон, и тебе известно, что это означает. Койка моряка – священна. К ней ты не притронешься.
– Есть, капитан, – криво усмехнулся он и приложил к сердцу правую ладонь.
Среди моряков слово кое-что да значит, ведь в море люди зависят друг от друга и в горе, и в радости. Конечно, ему это было непросто, но он справился. А вот наш грот – нет: он обтрепался, и его пришлось зашивать. Это была работа для специалиста, то есть меня. Джон по-товарищески мне ассистировал.
Через два дня Гаральд, который вообще-то не отличался словоохотливостью, сделал мне комплимент, который меня очень обрадовал.
– Я безумно рад, что ты здесь, на борту, док. Если бы среди нас не оказалось судового врача, все сейчас было бы вовсе не так хорошо. А как ты сшил парус – от кутюр!
Ну да, как же. Если сравнить эти швы с моими тончайшими швами в операционной, то эта работа вышла на скорую руку и выглядела грязной. Гаральд был опытным шкипером и хорошо разбирался в людях. Но назвать меня судовым врачом? Меня это слегка позабавило, поскольку я потому и рвался на корабль, чтобы отдалиться от своего амплуа врача. Но это определение глубоко засело во мне. Судовой врач… В этом что-то было, учитывая то, как сильно я любил море. И свои знания о подводном плавании я тоже хотел бы углубить.
Волны
По ночам я сидел на палубе один, надо мной мерцало гигантское звездное небо. Я снова и снова смотрел вверх и искал нашу путеводную звезду. Ту, которая указывала нам путь среди 6000 других звезд, которые мы могли различить невооруженным глазом. Существует 100 млрд галактик, и столько же – приблизительное количество клеток мозга у человека. Что это – совпадение или мозг – это тоже Вселенная с бесконечными возможностями и пространствами? Ночью в бескрайности моря мои мысли обрели свободу, а вопросы – размах. Какой же я маленький и хрупкий. Бескрайняя водная гладь. Бескрайние глубина и ширина, бесконечные волны, синева и небо. Я чувствовал себя защищенным в этой бесконечности, в объятиях ветра. Мы полностью зависели от него, ветер был единственной движущей силой, которая могла привести нас домой. Дизельные баки парусных яхт такого размера очень малы и предназначены лишь для коротких отрезков пути, а не для того, чтобы пересечь весь океан, преодолев многие тысячи морских миль. Со временем я научился слышать, с какой стороны дует ветер и правильно ли стоят паруса. Я мог его слышать, потому что Земля, как и сердце, покоится на воздушной подушке. Звуки – это воздушные волны, без которых я бы не воспринимал ни шум мощных атлантических волн, ударявшихся о борт, ни сердцебиения своих пациентов.
Без компаса и штурмана мы бы пропали, точно так же, как без мозга или без сердца. Оно колеблется внутри нас, как стрелка компаса и, если мы к нему прислушиваемся, верно и надежно ведет нас по жизни – с ветерком. По ветру можно идти многими разными курсами, с волнами, со звездами. Здесь у сердца огромная свобода выбора. Но идти под парусом против ветра не получится. Было бы очень глупо пытаться это сделать. Так вы никуда не дойдете. Как Одиссей, человек, который всю жизнь искал дорогу домой.
Вырывая себя из подобных мыслей, я скрупулезно проверял курс, который должен был доставить нас на ту сторону Атлантики. Иногда приходила волна, и соленые капли летели мне в лицо. Я слизывал их с губ и впитывал в себя. Содержание соли в океане почти такое же, как в нашей крови. Мы все вышли из моря, и это море и эти волны находили во мне большой отклик. Я. Крошечный, как капля воды. Где я хочу бросить якорь? Кто я такой? Я – капля воды. Каковая моя задача в жизни?