— Впрочем, извините. Это я на рыбалке, наверное, лишнего выпил. Вот и занесло меня. Очень вредно, когда приходится с одного на другое без демпфера[25] переключаться.
Про хронос, время то есть, слышал. Хронополе, очевидно, производное от этого. Повышенная чувствительность? Раз бывает повышенная чувствительность к напряжению электрических и геомагнитных полей, возможно, и к этому тоже бывает. Не имею оснований сомневаться…
Чекменев не понимал смысла внезапной агрессивности Ляхова и счел ее действительно вызванной опьянением, сопряженным с неожиданно прерванным пикником.
Может, правда, у него были свои, совершенно определенные планы, а тут вдруг поломались. Прокурорская дочка, болтавшая сейчас за окном с подругой Тарханова, — сильный раздражитель, кто спорит.
Только вот пьяным и даже просто находящимся подшофе Ляхов совершенно не выглядел.
— Нет, ну правда, Вадим, Арсений, вы присядьте хотя бы. Тут вопрос серьезный.
Господин Маштаков высказал мысль, что вы, попав под луч прибора, по старой памяти именуемого «Гневом Аллаха», приобрели некоторые необычные качества. В частности, вам, полковник Неверов, случилось побывать, пусть и недолго, в некотором странном мире… Что это был за мир, Виктор Вениаминович?
Да, Чекменев старался сохранять видимость объективности. Только вот в чью пользу?
Маштаков ответил с полной готовностью:
— Не знаю. Слишком коротким был пробой. Уверен определенно — в пределах фиксированного места использования аппарата. Что и подтвердил по возвращении господин Арсений.
По времени — не могу сказать ничего. Должно бы было оказаться тем же самым.
А получилось… Со слов господина полковника следует, что там — совершенно другой мир. И в идеологическом смысле, и хронологически. То есть вполне возможно, что прошлое, но вот чье? Нет, я честно не знаю. Если бы самому посмотреть, но господин полковник обладал слишком быстрой реакцией. Он ударил меня по руке так быстро, что я даже не успел увидеть засечек на экране.
Все это время Розенцвейг сидел на стуле справа от Тарханова и Ляхова, с безразличным видом курил длинную сигару, и не совсем понятно было Вадиму, который знал его шапочно, и даже Тарханову, с которым они общались гораздо дольше, какова его роль здесь.
Свидетель ли он защиты (или обвинения?) или просто изображает собой группу поддержки коллеги-генерала? А то и даже — надзирающий со стороны братской спецслужбы.
По крайней мере Ляхову все происходящее нравилось все меньше и меньше. Просто по настрою.
Но линию поведения он решил избрать самую мягкую.
Полез в бутылку сдуру, извинился, а теперь буду молчать. За исключением прямых вопросов. А они тут же и последовали.
— Вадим Петрович, вы не будете возражать, если сейчас станете участником небольшого эксперимента?
— Какого рода?
— Да просто мы посмотрим, совпадут ли некоторые характеристики у вас и у полковника Неверова. Вы оба подверглись одинаковому воздействию определенной силы. У Арсения появились непонятные способности, а у вас?
Вадим опять ощутил резкое чувство тревоги. Не следует ни на что соглашаться.
Сказать — нет, не хочу и не буду? И — уйти? Это, пожалуй, было бы самым правильным.
А с другой стороны?
Чего он боится и чего добьется таким демаршем?
Сергей вон подвергся маштаковскому воздействию, и что? Ничего. Увидел кое-что интересное. А что смогу увидеть я?
— Предположим, Игорь Викторович. Любые новые сведения касательно моих способностей я приму с радостью и благодарностью. Поскольку они позволят еще лучше исполнять мои обязанности и тот план, что я изложил в докладной записке на имя Его Высочества.
Но — последний вопрос. Господин Маштаков, ваша конструкция, способная направлять людей в какие-то иные измерения, оснащена ли она должной системой безопасности?
Если я окажусь там, где уже побывал полковник Неверов, или в ином другом месте, — система возврата у вас отработана?
Маштаков как-то растерянно взглянул на Чекменева, которого уже привык считать своим хозяином.
Но в Ляхове он вдруг почувствовал какую-то более агрессивную силу.
— Извините, о переходе сейчас речи не идет. Я просто хочу посмотреть состояние вашего каппа-ритма…
— Я тоже спрашиваю просто на всякий случай. Поскольку не уверен, насколько вы контролируете свою технику.
Теперь и Тарханов смотрел на него с удивлением и тревогой, а Чекменев так вообще с плохо скрываемым раздражением. Словно Вадим ломал какой-то заранее согласованный, а сейчас вдруг на глазах сыплющийся план.
Но в то, что и Тарханов участвует в неведомой тайной игре, Ляхову верить не хотелось. Очевидно, Сергей просто попал в неловкую ситуацию.
— Не хотите нам помочь — не смею настаивать, — сжав губы в ниточку, заявил Чекменев.
— Да что ж вы так, Игорь Викторович, — наконец и Ляхов достал из коробки папиросу. — Как удивительно у нас разговор пошел. Ладно я. Ну, каюсь, выпил лишку, разозлился, что отдых наш прервали, уху из котелка выливать пришлось, бутылки недопитые прятать. Девушки обиделись. Как будто нельзя было и завтра все эти вопросы порешать. Но вы-то… Могли бы и снизойти, памятуя наши прошлые отношения. Все…
Он демонстративно вытер платком пот со лба, взял со стола бутылку минеральной и сделал несколько глотков.
— Готов предъявить вам свой каппа-ритм. Вместе со всеми остальными… Альфа, бета, гаммами. Если, конечно, солидная доза алкоголя его не исказит в ненужную сторону.
— Вот и хорошо. Пять минут, и вы свободны. — Чекменев тоже изобразил готовность забыть все имевшие место недоразумения.
— Что же касается ваших опасений, — вставил Маштаков, покручивая ручки на своем приборе и очень ставший в этот момент похожим на доктора Бубнова, — на примере господина Арсения мы совершенно уверены, что любое смещение временных полей автоматически возвращается к нормали, как только снимается напряжение с контуров. И, значит, что бы с вами ни произошло, даже случайно…
Ляхова тряхнуло так, что он сразу вспомнил площадку на перевале, и взрыв гранат внизу, и собственные мысли по поводу пришедшей, наконец, той самой минуты судьбы, когда следует «…представ перед ликом Бога с простыми и мудрыми словами, ждать спокойно Его суда»[26].
Правда, чернота в глазах, и дурнота, и позывы к рвоте прошли почти мгновенно.
Яркий свет резанул по глазам.
Встряхнув головой, он увидел, что сидит на голой острой щебенке. Справа — Тарханов с ошарашенным видом озирается по сторонам. Чуть дальше — Розенцвейг пытается встать с коленей. А впереди и по сторонам — тот самый пейзаж, который он предпочел бы никогда больше не видеть.
Рыжие, уходящие вниз и вправо отроги гор, перекресток дороги и идущей снизу вверх тропы, выгоревшее бледно-голубое небо над головой. Запахи пыли и пороха.
— Вадим! — услышал он испуганный оклик сзади. — Вадим, что случилось, где мы?
Обернулся.
В десяти шагах от него, держась за руки, привалились спинами к каменистому откосу Майя с Татьяной. Вид у них был испуганный и ошеломленный донельзя.
Как они, значит, расположились на заднем сиденье машины, ровно в той же позе оказались и здесь.
И целиком мизансцена выстроилась точно по предварительному пространственному положению персонажей. С точностью до метра и углового градуса.
Сознание и воображение Вадима заработало с удесятеренной скоростью.
Возможно, из-за того самого каппа-ритма, который всем окружающим представлялся очередным непонятным термином, а для него имел вполне определенный профессиональный смысл. И, как правильно говорил Сергей, яркость и отчетливость происходящего значительно превосходили все предыдущее.
Бывает так — сон настолько ярок и убедителен, что, находясь внутри его, считаешь его подлинной реальностью. И, только проснувшись, понимаешь, насколько все там уступало яви.
И сейчас он заведомо выигрывал темп, даже и у Розенцвейга, который из присутствующих должен был знать о случившемся больше всех. Или, наоборот, меньше, поскольку именно здесь никогда не был.
Теперь — брать инициативу в руки. В любом бою выигрывают только так.
Он разогнул колени, метнулся вверх и вправо, схватил израильского майора за лацканы пиджака, встряхнул от души. Надо же куда-то сбросить избыток нервной энергии.
— Говори, гад, говори, зачем вы нас сюда сунули?! Какую пакость придумали? И кто? Ты сам или с Чекменевым на пару? А сам тоже пролетел или так задумали? Ну, говори!
Переход переходом, а «адлер» остался при нем, он его мышцами спины чувствовал. Как сунул сзади под ремень, садясь в машину, так он там и оставался.
А Розенцвейг безоружен — Ляхов за пару секунд успел ощупать и охлопать его карманы, пояс, другие места, где можно спрятать пистолет или нечто подобное. Значит, вся огневая мощь остается за ним.
— Оставьте меня, Вадим Петрович, — удивительно спокойно ответил Розенцвейг, что странно контрастировало с его не очень бравым внешним обликом.
Никаких физических усилий освободиться он при этом не предпринимал.
— Мы — в одном положении и в одной лодке. А ваша попытка подавить меня морально просто смешна. Не так ли?
Вадим убрал руку. Вздохнул. Да уж, наверное, так.
— Черт с вами. Чекменева здесь, увы, не оказалось. А вы — здесь. Вот я и решил… Но скажите правду теперь-то, какого хрена вы вообще все это затеяли?
— Вадим, — разведчик прижал к груди ладони, — да поверьте вы мне! Ну ничего никто не затевал! Игорь сказал мне, что есть шанс проверить правоту Маштакова в том разговоре, что он вел со мной и с Тархановым. Очень был интересный разговор. Вы должны быть в курсе. Потом Сергей уехал обратно в Пятигорск, а я с профессором еще двенадцать часов общался. И очень всем было интересно…
Познавательную, но неуместную сейчас беседу прервал Тарханов.
Подошел, сплюнул под ноги.
— Кончай трепаться. Успеем разобраться. Девушки вон… Им плоховато. Воды бы хоть найти.