— Поехали…
Машину, с рессорами, рассчитанными на пять тонн груза или на перевозку взвода солдат с полным снаряжением, а сейчас почти пустую, здорово потряхивало на бесчисленных выбоинах горной дороги. Но все равно ехать было приятно.
Ляхов с Григорием Львовичем сначала закутались в два одеяла каждый, но тут же оказалось, что это неудобно. Сползают все время, поддергивать приходится, у горла руками придерживать, и через полчаса Вадим сообразил, ножом выкромсал дырки посередине, и получились натуральные мексиканские пончо. Теперь ничто не мешало радоваться жизни.
Особенно учитывая, что, из профессионального интереса осмотрев пограничный медпункт, Ляхов и там нашел банку с притертой пробкой. Хорошая банка, литра на два.
Что интересно, неведомый еврейский коллега прятал ее точно там же, где и сам бывший капитан медслужбы Российской армии. Граммов триста Ляхов развел пополам, перелил в пресловутую фляжку и высыпал туда для улучшения вкуса и качества горсть таблеток витамина «С» с глюкозой. Остальное убрал, опять же в известное — но теперь только ему одному — место.
Выпили, закусили галетой, не слишком вкусной, но в том ли дело!
Вадиму вдруг захотелось петь. Самое время и место. Петь он любил с самого детства, знал массу популярных песен и романсов, а также оперных арий. Но, терпимо относясь к предрассудкам окружающих, избегал делать это публично. Зато сейчас шум мотора и свист ветра отлично скрадывали дефекты его вокальной подготовки.
Для начала он вспомнил арию варяжского гостя.
Исполнял он ее со вкусом и страстью настоящего Рюриковича, в консерватории тоже наверняка не обучавшегося.
Розенцвейг, улыбаясь, кивал в такт могучим раскатам ляховского голоса.
Завершив финальную руладу: «Уг-г-р-р-ю-ю-м-мо мо-р-р-р-е!» — Вадим прокашлялся. Все-таки связки он несколько перенапряг. Привычно потянулся к фляжке, но генерал мягко отстранил его руку.
— Подождите, маэстро. С утра — не хватит?
— Да и хватит, — легко согласился Ляхов. — Это ж я так, для настроения. А кроме того, какое значение имеет? Теперь. Это же там думать надо было, когда пить, когда не пить. А здесь дорожной полиции нету, начальства, которое бдит, — тоже, на службу ходить не надо. Если мордой в землю падать начну, нехорошо, конечно. В ином же случае…
— Это вы зря, Вадим Петрович. Видел я разных людей. Не таких жестких, как вы, но тоже… Конечно, сейчас оправдания есть. Состояние аффекта и все такое прочее… Но если мы выжить хотим в предлагаемых обстоятельствах, я бы предложил… Ну, если и не совсем сухой закон, то строгую регламентацию. Иначе… Мы и до Москвы не доедем, независимо, есть там шанс возвращения или нет.
— Бросьте, Львович. Это я-то — жесткий? Да я мягкий, как пластилин. Мне отец, Петр Аркадьевич, еще когда говаривал: «Ах, Вадик, Вадик, пропадешь ты от своей мягкости и доверчивости».
Подумал немного, мечтательно улыбаясь, после чего добавил. Как ему сейчас казалось — в тему:
— У меня шесть уже лет в полном распоряжении по восемнадцать килограммов чистого спирта на полугодие плюс жалованье позволяет не ограничивать себя, и тем не менее девяносто процентов своего служебного и личного времени я абсолютно трезв. Это сейчас вот оттянуться захотелось.
Только… Вы вообще-то умную вещь сейчас сказали. Надо нам как-то определиться с распорядком жизни, правилами поведения и тому подобным. Это в нашем времени мы руководствовались вековыми, можно сказать, стереотипами, а в невероятной обстановке…
— Понимаю, Вадим, понимаю. Зря вы скромничаете. Та мягкость, о которой говорил ваш уважаемый родитель, и то, что хотел до вас довести я, — совершенно разные вещи. Удивительно, но вы у нас, получается, самый здравомыслящий и озабоченный психологическим состоянием коллектива человек. Вовремя увидели возможные проблемы, и загорелось вам немедленно расставить все точки над буквами русского алфавита. Но я бы не советовал…
И тут же Ляхов понял, что Григорий Львович говорит правильно. Кивнул, но сам ничего не сказал. Пусть продолжает.
— Поверьте мне, Вадим. Предстоящие полгода — не самое легкое время. Вы это чувствуете, я вижу. И немедленно хотите навести какой-то строгий порядок отношений в коллективе, чтобы не допустить возможных эксцессов. Поскольку уверены, что у вас — получится. Кстати — верю. Возможно, именно ваш характер наиболее отвечает обстановке. В случае чего — на меня можете рассчитывать. Моментами и я тоже — еще о-го-го!
Глядя на майора (или же генерала?), Ляхов согласился, что о-го-го — это еще слабо сказано. Дай нам всем бог быть такими в этом возрасте, который тридцатилетними принято считать глубокой старостью.
А Григорий Львович продолжал:
— Но попробуйте от этого желания отвлечься. Хотя бы первые неделю-две. Уйдите в тень.
Девушка у вас красивая и очень энергичная. И ей подскажите: не Москва здесь, а даже и не знаю, что такое. Сделайте мне такое одолжение — изобразите из себя гедониста. В этом мире можно найти все, что угодно. И, если повезет, забрать с собой. Соответственно, стать богаче Креза и графа Монте-Кристо. Здешние бумажные деньги там, конечно, ни к чему. Начните коллекционировать оружие — вполне могут подвернуться вещи куда подороже той сабли, раритетные золотые монеты или бриллианты, редкие книги, наконец…
— Вы думаете? — с сомнением спросил Ляхов.
— Именно, Вадим Петрович. Иначе я даже и не знаю…
Ляхов понял, что очередную партию он выиграл. Именно этого он и хотел. Чтобы достаточно умный Розенцвейг воспринял его именно так, поверил, что он с ним согласится, ну и дальше…
— Пожалуй, вы правы, генерал. Стать богаче графа и начать аналогичную жизнь, без линии мести, конечно, моя горячая детская мечта.
С этими словами, как бы подтверждая полную готовность начать жизнь означенного гедониста, то есть в просторечии человека, превыше всего ставящего возможность извлекать максимум удовольствий из любой подвернувшейся ситуации, причем немедленно, он налил себе и вопросительно посмотрел на Розенцвейга.
— А, давайте, — с наигранной лихостью махнул рукой тот. — Пока доедем, все равно выветрится, разговаривать же будет намного интереснее. Только вот закуски бы…
— Легко.
Ляхов расковырял ближайшую коробку и протянул генералу заклеенный в целлофан сандвич с белым куриным мясом.
— Никогда не хотел стать предпринимателем, фабрикантом, банкиром, а вот иметь подвалы с сундуками, набитыми драгоценностями, и солидные счета во многих банках мира и принадлежать только самому себе… Путешествовать, анонимно совершать добрые дела… — он чуть было не сказал: «тайно отстаивать интересы Отечества во всех концах света», — но вовремя воздержался.
Вот этого говорить представителю иностранной державы, пусть и дружественной, но тоже ставящей собственные интересы гораздо выше прочих, не следует. Потому он сказал другое:
— А ведь и вправду, чего не завернуть по пути в Амстердам, разыскать хранилища знаменитых ювелирных компаний, насыпать пару чувалов[35] лучших бриллиантов — и привет. Формально — не кража, а так, присвоение бесхозного имущества.
— Бесхозного? А разве оно одновременно не исчезнет из тех же хранилищ на нашей территории?
— Мне-то какое дело? В них же я не проникал. Вообще весь этот разговор напоминает мне сюжет про Ходжу Насреддина. «Я нюхал твой шашлык и расплатился звоном своих денег».
На самом деле проблема стоит гораздо острее. Вы, Львович, как я понял, без особой критики приняли идею Маштакова о том, что в пределах «широкого времени» мы и наши «соседи» одновременно пользуемся одной и той же инфраструктурой — домами, техникой и прочим.
— А разве не так? Вот эта машина, автомат, домики на заставе…
— Абсолютно не так, камрад, абсолютно. Удивляюсь, что сообразил это слишком поздно. Возможно, от хроношока мозги забуксовали.
Подумайте, мы сейчас едем на этой машине. А что она же сейчас делает там? Тоже едет, но без водителей? И где, в свою очередь, машины, которые сейчас ездят там? Мы ведь, получается, должны находиться в каком-то сказочном мире, где вещи, предметы перемещаются сами по себе. Произвольно и во всех направлениях. А сандвич? Вы его жуете с аппетитом, а там он совершает в воздухе возвратно-поступательные движения, быстро уменьшаясь в размерах?
— А и верно. Как это и я маху дал? Тогда как же вы объясняете данный феномен?
— Единственным, логически непротиворечивым образом. Прежде всего, мы с вами сейчас находимся в совершенно другом мире. Разве при вас существовала страна, где всё пишут на иврите?
— Конечно, нет, — согласился майор или генерал, неважно.
— Хорошо, что в этом мы с вами солидарны, — удовлетворенно кивнул Ляхов. — Вы также имели любезность сообщить, что никакая установка, способная перенести нас в параллельный мир, не включалась.
Против этого Розенцвейг тоже возражать не стал, но глоток выпил.
— Эрго, из всего вышесказанного следует, что мы находимся хрен знает где, с момента включения прибора, суть и смысл которого нам неизвестен, даже наше физическое существование вполне может оказаться под большим вопросом?
— То есть? — Григорий Львович выглядел озадаченным.
— Чего — то есть? Представьте, что мы вообще отныне нематериальны в общепринятом смысле, а пребываем в виде эманации и только по застарелой привычке еще воспринимаем себя людьми!
Фраза получилась классная. Вадим давно знал за собой такое свойство — вдруг неизвестно откуда мысли сыплются, как из прорванного мешка с гречневой крупой, только успевай облекать их в доступные для окружающих по форме (не по смыслу) предложения.
А о том, верны они на самом деле или нет, думать Ляхову совсем уже не хотелось.
Оставаясь в пределах привычного мира, надежда вернуться домой сохранялась, а куда можно попасть из этого?
В мир журнальных фотографий и прочитанных Татьяной статей, когда-то населенный совершенно непонятными людьми, живущими по странным законам? И что там делать?