Хотя ему было немного жалко, что не успели они запастись радиоаппаратурой из мельком явившейся им реальности. Думали, и дальше она же будет, и гораздо лучший выбор представится в специализированных больших магазинах ближайшего города. И плоские, как книжка, магнитофоны с маленькими кассетками и узенькой пленочкой внутри, и те самые проигрыватели под зеркальные диски.
Увы, ничего этого не осталось, только одни короткие и тяжелые автоматы, под которые девятимиллиметровые патроны есть и здесь. Смешно сказать, что объединяет две совершенно разные цивилизации, — бог знает кем придуманный латунный патрончик с тупо срезанной пулей.
Ну, что ушло, то ушло. Зато мир снова стал знакомым и понятным. И шанс вернуться домой возрос неизмеримо.
Если бы сейчас придавить педаль до пола и гнать, как в кинофильме «Адские водители», через неделю можно приехать в Москву.
Только делать в Москве сейчас совершенно нечего, да и рисковать на незнакомых дорогах просто глупость. И так доедем, потихоньку-полегоньку.
Что ни говори, путешествие обещает быть по-своему увлекательным. Словно по чужой планете движется исследовательский отряд, и за каждым поворотом ждет неведомое.
Утомленная вчерашним трудами и не слишком отдохнув ночью, Майя привалилась головой к стенке кабины и задремала, подложив под ухо свернутую камуфляжную куртку.
Вадим надеялся, что за время дороги, чем-то сравнимой с движением на запад американских пионеров, приобщившись к простой и суровой походной жизни, девушка окончательно раскроется. Покажет свою истинную сущность, до сих пор настолько замаскированную образом жизни и родом занятий, что так у него и не получается понять, какая же она, Майя, на самом деле. А понять это Вадиму хотелось без всяких «верископов» и психосканов.
Чтобы, значит, если связывать с ней жизнь, то по собственному свободному выбору.
С Еленой вот не сложилось, хотя до последнего казалось — получится. И красива, и в постели более чем нежна и хороша, и общие воспоминания их связывали, и уже нынешние приключения. Да и сама себя она убедила, что все эти годы помнила его и мечтала о встрече, чтобы исправить ошибку молодости.
Оказалось же — никакой ошибки и не было. Просто случился с ней кризис после пяти лет жизни с мужем, и вообразила она, что лучший выход — все поломать и начать сначала. А вот случился шок — и сбежала она от него с облегчением, хотя разве можно в таком вот случае говорить об облегчении? Смерть мужа и все такое…
И тем не менее, наверное, можно.
Другое дело, что, пережив случившееся, успокоившись, задумавшись, как быть дальше, может, и пожалеет еще о своем импульсивном решении, захочет в очередной раз отыграть назад.
И, значит, ему самому надо поскорее определяться.
Ляхов вытащил из коробки между сиденьями бутылку пива, сковырнул специально устроенным под приборной панелью ключом пробку, с удовольствием сделал два длинных глотка.
Хорошее пиво, в меру прохладное, в меру горьковатое. Научились израильтяне у баварцев пиво варить.
Жаль только, что скоро придется на консервированное переходить. Холодильники теперь нигде не работают, и свежее бутылочное пиво элементарным образом прокиснет.
Впрочем, когда через Турцию поедем и дальше, через Кавказ и Черноземье, похолодает так, что не до пива будет, там другие напитки в ходу. (Впрочем, они еще не решили, как именно ехать, этим путем или через Босфорский мост и Европу.)
А все же не рано ли он своими матримониальными планами озаботился? Рассуждает так, будто только и проблем в жизни осталось — жену себе подобрать. «Ты сначала доживи», — как любил осаживать не в меру расфантазировавшихся о будущей жизни на гражданке бойцов ротный фельдфебель Зудин.
«Глядишь, и доживем, — подумал Ляхов с веселым куражом. — Если б нас впереди нечто хреновое ждало, глядишь, завозился бы где-нибудь червячок, предупредил. Как тогда в лесу или на пароходе. Да и что может случиться на пустой планете? Разве стихийное бедствие какое…»
Он и автомат свой засунул в нишу за изголовьем спальной полки, чтобы не путался под руками в кабине, а карабин с оптическим прицелом вообще остался в кузове, зачехленный.
Только розенцвейговский «адлер» висел на привычном месте в плечевой кобуре да рукоятка двуствольной ракетницы системы «вери» высовывалась из кармана на дверце. Но это именно для экстренной подачи сигналов отставшей или слишком вырвавшейся вперед машине.
Ляхов еще приложился к бутылке, начал насвистывать в такт музыке.
Дорога после нескольких крутых поворотов выпрямилась, потянулся длинный и пологий подъем к перевалу с отметкой 1700 метров, на котором намечен был первый привал. Ноги размять, посмотреть, как ведет себя незнакомая пока техника. Тормоза проверить, поскольку дальше начнется затяжной спуск до самого перевала у Кабб-Эльяса, откуда еще более крутое, но зато бетонированное шоссе выведет прямо к Бейруту. А там автострадой, без проблем, до самой Турции.
Где уже и будем решать, куда сворачивать — на Ангору или на Стамбул. Кроме того, с перевала должно было открыться море. Вадиму же вид моря, даже очень далекого, всегда как-то поднимал настроение. В отличие от гор.
В любом случае скоро их ждут более-менее цивилизованные края, с хорошими дорогами и инфраструктурой, где можно будет пополнить припасы чем-то лучшим, нежели спартанское армейское довольствие.
Что ни говори, передвигаются они с большим комфортом, чем знаменитые путешественники середины прошлого века, Ганзелка и Зикмунд, которые почти год пробирались на своей «Татре-87» от Касабланки до Кейптауна. Правда, там все же вокруг были люди, пусть и не всегда доброжелательные.
Неизвестно почему, прижимая педаль газа и небрежно придерживая одной рукою тонкий руль «Опеля», покрытый мягкой зеленой пластмассой, Ляхов вдруг вспомнил фразу из рассказа совершенно забытого писателя.
У его отца, главного инспектора кораблестроения, для простоты всеми воспринимаемого вице-адмиралом, поскольку погоны и форму он носил такую же, за исключением некоторых отличий в цвете шитья погон, опушек и пуговиц, была великолепная библиотека. В том числе — масса подшивок никому теперь не известных журналов.
Так вот, в одной из них, года приблизительно двадцатого прошлого века, Вадим прочитал рассказ этого самого Исаака Бабеля. Впечатления особого писатель на него не произвел, поскольку писал о жизни одесских бандитов, совершенно чуждой сыну высокопоставленного флотского чиновника. Однако некоторые фразы в памяти застряли. Такое бывает, и даже нередко.
В упомянутом рассказе говорилось: «Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее. И вот первые получают удовольствие, а вторые страдают…»
Эту сентенцию, в принципе правильную, Ляхов слегка интерпретировал, поскольку совершенно непроизвольно коснулся при этом левой рукой полированной ореховой рукоятки ракетницы.
И произнес вслух: «Есть люди, умеющие стрелять, и есть люди, не умеющие этого делать…»
Почему, зачем это пришло ему в голову, объяснить невозможно. Но, наверное, какое-то основание было.
Договорить Вадим не успел.
Машина Розенцвейга, четко двигавшаяся впереди по условной осевой линии узкого горного грейдера, вдруг отчаянно замигала задними фонарями и метнулась вправо. Козлом запрыгала через кювет, через выгоревшие и почерневшие пучки жесткой травы, чудом удержалась на рыжем глинистом откосе и застыла, накренившись под опасным углом.
Выяснять, что там случилось с начальником авангарда, было некогда. Метнулась было мысль, что рулевое вышло из строя, но ее тут же стерла аккуратная дырочка с короткими трещинами вокруг, образовавшаяся на ладонь правее головы Ляхова.
Стекло было триплекс, иначе бы оно просто разлетелось мелкими брызгами.
А так — уцелело, сыграв тем самым крайне полезную роль.
Дырка в стекле — это ведь еще и простейший визир. Если не трогать руля — так прямая линия, соединяющая стрелка и цель.
А раз другого оружия, кроме старого доброго «вери», у него под руками не было, а рефлекс оставался, он и пальнул навскидку, дуплетом, с левой, но по направлению очень точно.
Зеленая и красная ракеты с шипением помчались в буерак, откуда и пришла чужая пуля.
Тут и показал в очередной раз свою реакцию Тарханов. Пусть в тире он и уступал Вадиму, но не на поле реального боя. И за обстановкой он наблюдал, и ракетный залп понял правильно, как целеуказание.
Автомат, в отличие от Ляхова, Сергей все время держал под рукою, три или четыре трассирующие очереди выпустил с ходу, потом тормознул с разворотом. И добавил еще.
Даже прошлый раз, тогда, в горах, Вадим не имел возможности увидеть, как работают профессионалы в критической ситуации. Другая была обстановка. Вдвоем, подготовившись, они вели уже почти правильный бой. И о том, что делал Тарханов в захваченной бандитами гостинице, знал только понаслышке.
А сейчас — прямо как в учебном фильме. Сергей, оказывается, едучи на сотню метров сзади, и за дорогой лучше Ляхова наблюдал, среагировал практически одновременно, направление сумел засечь и открыл огонь настолько правильно… Еще до того, как сам Ляхов успел выдернуть из кобуры пистолет и Майя проснуться.
Озираясь по сторонам, цепляясь ботинками за мертво шуршащую, подернутую инеем траву, все время ожидая новых выстрелов сбоку, сзади, Ляхов с Тархановым пробежали нужное расстояние и увидели того, кто в них стрелял. В мире, где, кроме них, не могло, не должно было быть никого.
Но вот один-единственный нашелся. Или не единственный?
Чужой в этом мире человек, неизвестно что здесь делавший, неизвестно для чего державший в руках автоматическую винтовку нездешней конструкции, получил, из всех выпущенных полковником пуль, свою. Она вошла выше левой ключицы, в плечо, которое при прицеливании поднялось над бруствером. И куда, насколько проникла — бог ее знает… Могла и до копчика.
Но пока он был жив и даже в сознании.
Высокий (точнее, сейчас просто длинный) мужик крепкого сложения, с суровым, рубленым лицом, давно небритый и немытый. Попахивало от него ос