— Здорово, — согласился Ляхов. — Только зачем? — При этом сама идея показалась ему достаточно безумной, чтобы претендовать на истинность.
— Как это зачем? Чтобы с вашей помощью захватить власть над Землей!
— Не сходится, — с сожалением вздохнул Вадим.
Сама по себе игра ему нравилась. И Майя как раз подходящий партнер для интеллектуальных упражнений.
— Сложно очень и бессмысленно. Если они в состоянии таким образом замотивировать появление в мире двух новых персонажей, то с гораздо меньшими затратами могли бы перепрограммировать любое количество коренных жителей… А если вот так — мы с Сергеем на самом деле не более чем аналоги тех Тарханова и Ляхова. Как уж это объяснить, не суть сейчас важно. Возможно, там и твоя копия есть, и многих других тоже. И в силу невероятного совпадения в какой-то момент они и мы оказались в одной точке пространства. Случилось нечто вроде короткого замыкания, которое все остальные восприняли как взрыв. А может быть, взрыв на самом деле был. Аннигиляция. Те ребята испарились, а мы выжили.
И этим взрывом миры вновь разнесло в стороны. Не только в пространстве, но и во времени. Отсюда и разница в целый год… — он похлопал пальцем по карману, где лежало единственное материальное подтверждение этой гипотезы.
— Возможно, — кивнула Майя. — Только моя версия интереснее. И отчего, в таком случае, ровно через год, по времени этого мира, не нашего, вы снова оказались в том же самом месте? На целый день попали в предыдущую реальность…
Ответы возникали в голове Вадима практически мгновенно. Да такие убедительные, почти непротиворечивые.
— А эти миры, они — как теннисные мячики. Ударился, отскочил, снова вернулся в ту же точку, но уже с несколько меньшей энергией и амплитудой. Отсюда и некоторая разница, не точно в первое января мы попали, а недели на две позже…
— Значит, следующее столкновение произойдет в будущем году, но уже в феврале, марте и так далее?
— Вот это — не могу знать. Сюда б Максима или Маштакова, они бы в два счета амплитуду вычислили. Но главное — не размах амплитуды, главное — совсем другое, — продолжал импровизировать Ляхов. И в какой-то момент ему показалось, что не шутливой болтовней с подругой он занимается, а делает нечто очень важное.
Может быть, именно то, ради чего все и было затеяно неведомо кем.
Какой-то философ позапрошлого века писал: «Человеческий разум есть инструмент, с помощью которого материя познает самое себя». Так или приблизительно так.
— Знаешь, Май, я что подумал? Инопланетяне, конечно, скорее всего, ерунда. Но…
Если мы, совершенно неподготовленные люди, так здорово вдруг начали разбираться в тайнах мироздания, буквально за несколько дней, располагая только обрывками фактов, так кто-то же ведь наверняка занимается тем же профессионально, не один год и, может быть, не один век. В нашем мире, в другом или в третьем. Имея теорию, чертову уйму экспериментального материала…
— И сейчас он экспериментирует над нами? — догадалась девушка.
— Над нами или над судьбами вселенных, а мы так, песчинки, попавшие в часовой механизм, или…
— Или дрожжевые грибки — в молоко!
— Это зверски тонко, — похвалил Ляхов Майю совершенно искренне. Очень четко придуманный ею образ ложился на общую картину случившегося.
Случайно они с Тархановым оказались втянуты в историю или некая сила сознательно избрала их для особой миссии, но вполне очевидно — с того момента, как прозвучал первый выстрел на перевале, «молоко» начало превращаться в какой-то другой продукт.
До самого привала с помощью Майи Вадим восстанавливал и выстраивал заново всю цепочку событий в свете приоткрывшейся им истины. Как дети, выкладывающие мозаику, они веселились и радовались, если удавалось приспособить к месту вроде бы незначительный с виду факт, найти аналогию между событиями, якобы только что не имевшими между собой никакой связи.
И попутно они начали, тоже вроде бы в шутку, придумывать характер и облик того, кто руководил их судьбами и событиями мировой истории все последнее время.
Глава девятнадцатая
К походу за грань времен готовились долго и основательно.
Правда, в процессе этой подготовки Максим Бубнов, неожиданно ставший подполковником (да и не так уж неожиданно, если разобраться), не очень понимал, что от него хочет генерал: научного сопровождения проекта или чисто армейской работы.
Вначале Игорь Викторович лично убедился, что доктор-механик полностью освоил изготовленную аппаратуру и может обращаться с ней, как фельдфебель учебной команды с пулеметом системы «ДШК»[46].
Затем они отработали схему первого эксперимента, с выходом в иное время, кратковременное там пребывание и возврат. Одновременно следовало изучить возможность и степень воздействия «хрононавтов» на материальные объекты этого мира. Причем так, чтобы и результат получить, и не создать необратимых парадоксов.
По словам Чекменева, то есть по задаваемым им вопросам и высказываемым гипотезам, Бубнов сделал вывод, что у того имеется еще какой-то источник информации. Да и странно было бы…
Не тот человек генерал Чекменев. Наверняка нашел по своим каналам, в дебрях академических институтов или среди вольно практикующих физиков, фигуру если и не равновеликую Маштакову по степени таланта и безумия, то близко к ней стоящую.
Ну и тем лучше, не придется, в случае чего, принимать всю ответственность на себя.
Разумеется, последние три дня Максим выхода за пределы базы не имел и ни с кем не контактировал, кроме Чекменева, инженера Генриха, фамилия которого оставалась для него так же неизвестна, как его собственная до определенного времени — Ляхову, и выделенного в помощь техника-оператора. Только ли в помощь или для дополнительного надзора — Бубнов вникать не собирался.
Стиль заведения, знаете ли. Ни одного лишнего бита информации на сторону, за исключением абсолютного необходимого минимума.
На той же самой учебной базе Чекменев проводил последний инструктаж.
— Ну-с, Виктор Вениаминович, изобразите окончательный канал перехода, — холодным командирским голосом сказал генерал. — В рабочем варианте.
Максим и еще шестеро офицеров, отобранных для операции, были снаряжены отнюдь не как научная группа. Куда больше они напоминали отряд спецназа, отправляющийся для десантной выброски в район, откуда скоро возврата не ожидается.
Осенние камуфляжные костюмы, перетянутые ремнями, на которых с трудом помещались пистолетные кобуры, подсумки с патронами и гранатами, ножи, фляжки, за спинами ранцы со скатками плащ-палаток поверх, двое имели вдобавок полевые радиостанции, и все — новейшие штурмовые автоматы.
Одному Бубнову, по непонятной причине, выдали «ППД», зато с тремя круглыми дисками.
Может быть, и правильно. Если вдруг придется стрелять, во что Максим совершенно не верил, диска на дольше хватит. Все же семьдесят два патрона, а не тридцать.
Только инженер Генрих, которому поручено было контролировать процесс «изнутри», был одет в синий рабочий халат, из карманов которого торчали всякие пробники и тестеры. Максим на мгновение ему позавидовал. И тут же прогнал это недостойное чувство.
Совсем немного, и он увидит то, что недавно и представить было невозможно. Куда там поход на Южный полюс или к верховьям Амазонки, о которых маленький Максим мечтал в детстве, начитавшись книжек из тридцатитомной серии «Путешествия, открытия, исследования»!
— Пожалуйста. Сейчас сбоя не будет. Мамой клянусь! — Прожив полжизни на Кавказе, профессор в минуты волнения иногда срывался на принятый там стиль.
Маштаков в последний раз подкрутил верньеры, убедился, что известные стрелки циферблатов пришли в нужное положение, нажал стартовую кнопку.
— Вуаля! — провозгласил он, отчего-то по-французски. Наверное, для пущего эффекта.
Своим генератором профессор сейчас повторил то, что велел сделать в конце XVIII века художник Венецианов, первый русский реалист. Живописуя трудовой процесс, происходящий внутри крестьянского гумна[47], он распорядился спилить его торцовую бревенчатую стену, чтобы не мешала видеть все так, как есть на самом деле, в режиме реального времени, в должной пропорции и перспективе.
Порядочный кусок стены дома исчез и здесь, но возникшая за проемом панорама ничуть не отличалась от той, что была видна за широким окном слегка правее.
Те же ели, то же голубое небо, на которое с запада наплывали сулящие дождь облака. С одним отличием — справа пейзаж отделялся от наблюдателей оконными стеклами, слева же пространство сливалось с интерьером комнаты непосредственно.
— Ну и?.. — скептически наклонил голову Чекменев.
— Можно входить. Это точно здесь.
— Здесь — это где?
— Да здесь, здесь, прямо на вашей даче, но одновременно и там. Пусть ребята войдут, сразу же установят станцию, пока мы их видим, и начинают искать товарищей…
Как только вот эта лампочка загорится, значит, двухсторонняя связь окончательная и постоянная. Как линия метро. Отсюда мы ее закроем, по некоторым причинам, но оттуда в любой момент можно открыть.
— Вот и покажи.
Чекменев отдал приказ своим штурмгвардейцам малоприметным движением бровей, но этого было достаточно.
Один шагнул за границу прохода, отбежал метров на десять, занял позицию для стрельбы с колена. Двое помогли оператору вынести туда аппарат, похожий на дивизионную радиостанцию большой мощности, и другой, поменьше, собственно маяк, пятый показал стволом автомата — «на выход» — Маштакову.
Максим восхитился, насколько четко генерал выстраивает мизансцены.
— Никаких вопросов. Только вот это — уберите. — Профессор отодвинул автомат брезгливым жестом.
Решительно перешел на ту сторону, присел возле своей машины, включил что надо.
Левый вырез в стене исчез. Осталось лишь окно.
Настоящее. Лужайка сквозь него виднелась та же самая, но ни Маштакова, ни бойцов, ни аппаратуры на ней не было.